Читаем Ближе к истине полностью

Вот и получается, когда я оглядываюсь на те годы, в детство и юность свою, вспоминаю те родники, из которых пивал живую воду, — видно, судьба у меня счастливая, раз она так щедро расставила на моем пути столько чистых родников. И самый главный из них — это, конечно же, мама. Неутомимая наша, неунывающая, сильная и красивая, старенькая теперь наша мама. Бабушка Маша. Пятирежды бабушка. И одиннадцать раз прабабушка! Внуки: Коля, Вова, Таня, Надя, Сережа. Правнуки: Виталий, Оля, Юля, Женя, Анна, Люся, Каралайн, Данниэль, Лена, Катя и Ирина. Праправнук — Никита.

Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Несмотря на страшные капканы, расставленные судьбой. Когда я думаю о своей жизни, о тех временах хождения на огород за перевал, особенно подъем на Кирпичный, то вспоминаю еще одно место, которое до сих пор прохожу с непроизвольным страхом. Мины по бокам тропинки. Хотя там давно уже нет мин. На подъеме с другой стороны Кирпичной щели. Со стороны огорода. Довольно крутой, глинистый. Тропа там была заминирована немцами при отступлении. Наши солдаты, видно, торопились: саму тропу разминировали, а по бокам ее не успели. Знакомые мне «стаканы» на колышках. От них в разные стороны — путанные проводочки. Зацепить ногой, и взлетишь.

Мины стояли в ряд справа и слева с интервалом метра полтора друг от дружки. Поднимаясь по тропе между ними, мы каждый раз как бы проходили сквозь «строй» самих

смертей. Каждый раз душа сжималась невольно от страха. Каждый день, а то и по два раза в день. Когда идешь на огород, и когда обратно, — каждый раз душа уходила в пятки.

Каждый раз!..

Наверно, с тех пор, отравленный страхом, я иду по жизни, как по минному полю. И потому всегда настороже. Аккуратно. Может, потому мне удалось обойти не одну «мину», не один смертельный «капкан». Я мог погибнуть десять, а может, более раз. Но не погиб. Я попадал в такие, казалось, безнадежные ситуации, из которых не выбираются. Но я выбирался. Жив. И до сих пор хожу по «минному полю». Иной раз кажется, что силы и нервы на пределе. Еще чуть — и конец. Тогда я бросаю все и еду в родной Новороссийск, к маме. На следующее угро лезу на «бугор». Иду сначала по «малому маршруту». Потом по «большому». И уже когда окрепну (войду в форму) — по «супермаршруту». Отдыхаю в тех местах, где когда‑то мы мучились с ношей.

На месте бывшего хутора Ермоленко под пышным орешником у доооги тоже отдыхаю. Сколько себя помню, столько был здесь густой зеленый орешник. И вдруг вижу вместо орешника — зеленые ошметья. Подхожу ближе, передо мной картина буйства каких‑то подонков: кустарник иссечен железным арматурным прутом, который валяется тут же. Пепелище костра, клочья бумаги, объедки, консервные банки, разбитые бутылки, растерзанные пачки сигарет, какие‑то грязные тряпки, женские трусики на ветках кустарника, использованные презервативы. Что за чудовища здесь пировали? Когда же на них выйдет закон, по которому их будут отлавливать, а лучше отстреливать?..

Чего только не передумаешь, пока идешь. Но странно, не с горечью, а с гордостью я вспоминаю свои страдания в детстве на этой тропе. Даже с некоей вроде благодарностью судьбе, что она послала мне такие испытания, в которых я окреп физически и духовно. Которая послужила своеобразной школой выживания. Наверно, все‑таки каждый человек должен пройти некую школу возмужания, где и труд, и тяготы, и борьба за жизнь на пределе. Все это ох как помог ает потом преодолевать удары судьбы.

Я теперь иду по тропе и временами мне кажется, что я снова испытываю боль в плечах, ту самую — от ноши, от натертостей.

Особенно больно было, когда идешь и несешь вторым рейсом. Это осенью. Когда урожай собран и его надо перетащить в город, домой до холодов. Вторым рейсом плечи намнешь так, что больно притронуться. Но надо было перебороть боль, идти дальше. И мы перебарывали и шли дальше. На подъемах особенно трудно. И архитрудно на подъеме на Кирпичный. Последние десять — пятнадцать метров крутющая тропинка выжимала все силы. Плачешь, но карабкаешься. Взбираешься и обливаешься слезами. Не знаю, какие силы мною двигали. Какая‑то пружина непокорности внутри. Может, злость на паршивую судьбу?

Теперь я хожу на этом подъеме налегке, прогулочным шагом, и мне чудится нестерпимая боль в плечах, и хочется плакать. Только вот не пойму — от жалости к себе или от гордости? Скорее всего от благодарности тому мальчишке, который яростно преодолевал этот подъем, чтобы потом так же яростно преодолевать крутые «подъемы» в жизни. Чтоб потом, много лет спустя, приехать и вот так пройтись по «супермаршруту». Чтобы преодолеть в жизни то, что пришлось преодолеть. Чтобы пройти по жизни, не уронив человеческого достоинства. А когда было нестерпимо трудно — идти, сцепив зубы.