Читаем Ближе к истине полностью

Да, за «Грибами…» последовала повесть «В ожидании козы». Это серьезная, как говорит критик, художественная проза. Кстати, вещь экранизирована. Фильм называется «Француз». В сюжете повести я слышу мотивы из моих рассказов о детстве в приморском городе Новороссийске. Во время наших с ним прогулок по бульвару Капуцинов он часто просил меня рассказать что‑нибудь о себе. Я ему рассказывал о нелегком детстве, об отце. О послевоенной голодухе… И вот повесть.

Эта повесть вышла отдельной книгой в Воронеже в 1968 году. А год спустя в том же Воронеже выходит его объемная книга. В ней под одной обложкой собраны уже три повести: знакомая нам «Грибы на асфальте» и новые — «Племянник гипнотизера» и «Марсианка». В этих двух

повестях, как и в повести «В ожидании козы», уже четко просматривается Дубровин — беллетрист.

Появление этих его «серьезных» вещей было для нас, его друзей, несколько неожиданным. Дело в том, что несмотря на его очевидный успех в дебюте сатирика, мы видели в нем автора более серьезного и изо всех сил старались убедить его, что сатира — слишком узкий профиль для его дарования. По тому, как он иронически реагировал на наши речи, мы не ожидали от него «серьезных» вещей. И вдруг!.. Значит, наши с ним споры возымели на него действие. В «Племяннике гипнотизера» и в особенности в «Марсианке» сатира уже на втором плане. В «Марсианке» даже появляются четкие элементы детектива. Если читать эти повести одну за другой, в том порядке, в каком они появились на свет, то покажется, что автор отходит от жанра, в котором он так ярко дебютировал. Хотя и в этих вещах нет — нет да и прорывается неугомонный Дубровин-насмешник.

В спорах с ним кто‑то из нас, теперь уже не припомню кто, сказал, что чистая сатира и юмор — это утлый плотик, на котором очень трудно ему будет устоять во весь рост на бурном течении литературы. Наверно, эти наши «лицейские» споры как‑то повлияли на него. Потому что мы стали свидетелями появления на свет и серьезных вещей, и «смешанных», если можно так сказать. Его «Эксперимент «Идеальный человек» я бы отнес к смешанным. Да и «Курортное приключение». Здесь посредством смеха ставятся архисерьезные вопросы жизни — воспитание молодого поколения и пагубное пьянство народа. Здесь смех сквозь слезы, растерянная улыбка целого погибающего поколения. Здесь смех на краю безумия.

А вот к откровенно «серьезным» вещам я бы отнес «Билет на балкон».

Эта повесть явилась результатом нашего с ним пешего перехода через горы по маршруту Абинск — Кабардинка. Эту идею, идею пешего похода, мы с ним вынашивали еще в институте. Осуществили ее в 1969 году. Мы дали клятву друг другу, что напишем об этом каждый по — своему. Он через три года выдал книгу «Билет на балкон». Я же только спустя шестнадцать лет написал об этом. В год его смерти. Написал и собрался в Москву показать ему свою повесть. Но по дороге в аэропорт узнал из «Литгазеты» о его кончине.

Повесть «Билет на балкон» уже не назовешь сатири

ческой, хотя там есть места, полные убийственного дубровинского сарказма в адрес Василия Петровича — «естественного человека», жизнь которого, как пишет В. Скобелев, — «цельная, здоровая, исполненная внутреннего спокойствия, оказывается кощеевым царством, застойным, тусклым, не более того».

В этом «застойном» «кощеевом» царстве мечется в поисках себя одаренная душа Бориса Глорского. Два разнополярных характера в столкновении высекают естественную мысль «Зачем ты?».

Прекрасна наша земля — ее леса, горы, реки, моря… Ну а ты, человек? Зачем ты на земле?

Это уже не хиханьки — хаханьки. Это уже серьезные размышления над смыслом жизни. Итогом этих размышлений разумеется ответ: «Затем, чтобы созидать». Вот главное предназначение человека. Вот для чего ты. И в этом смысле повесть стала программной для самого автора — борьба и созидание. Это становится религией автора.

Герой повести Борис Глорский не выдерживает ритма, который он сам себе задал. «Выбиваясь из этого ритма, — пишет во вступительной статье В. Скобелев, — он выбивается и из романа — из творчества, в котором для писателя — вся жизнь, если только он настоящий писатель».

Задал себе жизненный ритм и Е. П. Дубровин и, как и его герой Борис Глорский, не выдерживает заданного себе ритма. Вспомним слово прощания: «Остановилось сердце Евгения ДУБРОВИНА… Не выдержало перегрузок…»

Е. П. Дубровин был неистощимым фантазером, но он был и глубоким реалистом.

Руслан Киреев об этом пишет: «…но за фантастическими историями, что с такой великолепной изобретательностью рассказывает ироничный и грустный писатель, отчетливо просматривается наша с вами реальность. Не всегда, увы, радужная…»

Дубровин об этой реальности говорил честно и смело. Сейчас трудно поверить, но изданная в Воронеже в 1972 году «Одиссея Георгия Лукина» поднимает, по сути дела, те самые проблемы, что и опубликованные много позже распутинский «Пожар», айтматовская «Плаха», астафьевский «Печальный детектив».