Читаем Ближе к истине полностью

Тоже пришлось пережить: каждый день мы провожали его, как в бой — вернется ли? Мин в бухте было много, каждый день погибали люди. Отец остался жив исключительно благодаря своей выдержке и большому мастерству и хладнокровию. Хладнокровнее его не было в отряде человека. Он говорил нам, уходя — все будет нормально. И не разрешал маме плакать, когда она провожала его рано утром. Он появлялся поздно вечером. Серый от усталости и нечеловеческого нервного напряжения. Серьезный, непроницаемый и нарочито отчужденный, чтоб мы не приставали с расспросами. Он избегал нашего слезливого участия. Ужинал и ложился спать. Главное — выспаться. Восстановить силы. Потому что завтра снова «в бой».

С ним стало легче. Теперь мы перевозили урожай на подводе. Ну и плечо его было покрепче наших детских.

А урожаи на огороде год от года лучше, обильнее. Сказывались сноровка, умелый уход, наши старания. Картошка, капуста, которую мы солили в бочках, лук, чеснок; огурцы, помидоры, тоже засоленные впрок. Запасы тянулись почти до следующего урожая. Картошку, свеклу, соленья мы держали в подвале под домом. Кукурузу, рушенную и в кочанах, — на чердаке, возле дымохода, где особенно сухо и тепло. Оттуда доставали порциями, подсушивали на плите в жаровнях и мололи на каменных ручных жерновах.

Эта «мелкая» работа была нашим пацанячьим уделом. Сверху постеленной на пол ряднушки стелилась клеенка или чистый брезент, на него ставился камень и начиналась работа. По очереди. Первая — сестра, поскольку она старшая, а потому сознательнее на~ с Толиком — сорванцов, так и метивших увильнуть от работы. Потом садился я, после меня Толик. Ну, естественно, Толику поменьше порция, поскольку он еще маленький у нас.

Когда мы сели за каменные жернова в первый раз, ему было 5 лет, мне 12, сестре 17. Когда встали — ему было уже 11, мне 18, а сестре 23. За плечами у нас с сестрой голод 32–33 годов, война 41–45 годов, послевоенная разруха и адский труд по во: становлению дома и на огороде. Особенно трудно было, когда с нами не 5ыло папы. Когда весь урожай мы переносили на плечах «оклунками».

Оклунок — это мешок, заполненный наполовину или на треть, или даже на четверть — смотря для кого. (Взрослому побольше, детям поменьше). Заполненный до половины мешок перевязывается, содержимое делится (пересыпается) на две равные части. На спину чуть больше, чтоб не гнуло вперед к земле; и через плечо. Картошка, свекла, морковь, кукуруза и прочее. Словом, все твердое, что не мнется. А мнущееся — в основном помидоры, — носили в ведрах. За спину ведро, впереди ведро. На связку — что‑нибудь мягкое; тот же мешок, чтоб не так больно давило плечо. Или ведро ставится в мешок: одно назад, другое вперед; и пошел.

Но все равно — хоть так, хоть этак — спину и грудь наминало до боли. А плечи растирало до крови. Сколько было пролито горьких мальчишеских слез на этой «дороге жизни»!.. Сколько раз я плакал навзрыд на подъеме на Кирпичный перевал, вспоминал маму и проклинал эту крутую горку.

Родительский дом стоит на косогорчике на высоком, под уклон, фундаменте. Под домом просторный подвал. Наше овощехранилище, летом в нем прохладно, зимой — сравнительно тепло. Дом стоит над дорогой.

Крайний и угловой: угол Старошоссейной (Васенко) и Стахановской (Тамбовской). Саманный, крыт обычным железом, что требовало ежегодной покраски. Коридор, кухня и две небольшие комнаты. Вторая с выходом в коридор (изолированная) неотапливаемая, потому зимой нежилая.

Двор небольшой, сильно каменистый. Дедушка Григорий подводами возил землю и песок, чтобы хоть как‑то окультурить участок для огорода. Постепенно возле дома образовался небольшой сад — огород, где бабушка с дедушкой, а потом мама с папой посадили деревья и каждый год выращивали кое‑что из огородных культур. В центре сада росла развесистая, пышная абрикоса (жердела). По — над забором — несколько белых слив и груш. В углу, возле

туалета, — заросли смородины и сирени. Вдоль каменной дорожки, что вела в туалет, — всегда цветы — петушки. А после возвращения из эвакуации мама посадила еще и вьющуюся розу. Она быстро разрослась, так что пришлось соорудить для нее решетчатую стенку из жердей. Мама развернула решетку «лицом» к горам, чтобы розу было видно с Кирпичного перевала, со спуска. Розовое пятнышко. Оно нас радовало: там дом, там отдых, конец мучениям. Оно светило нам, словно огонек доброй надежды. Оно маячило вдали, пока мы шли с ношей на плечах по спуску, и на душе от этого было веселей, и плечи вроде не так болели.

Не знаю, с расчетом мама это сделала, или случайно у нее получилось, но эта роза на решетке из жердочек очень нам помогала, укрепляя дух.