Читаем Ближе к истине полностью

За детей. За вечную, несбывшуюся мечту их. И за приемыша Андрея — беглеца. Где обретается мальчишка! Нашелся бы, вернулся бы. Простил бы ему все. Только бы вернулся! Оно, конешно, — сиротская доля горькая! Она что горб — навечно дадека. Привязалась, што репей, безотцовщина, безматеринство. Ну чем мы тебе, Андрюха, не папка з мамкою? Чего бегаешь? Куда бегаешь? От кого? Чего боишься? Или я тебе не прощал твои проказы и грехи? Или не понимаю, што вины твоей нет в твоем сиротстве? Вертайся к нам. Куплю тебе черкеску, шапку — кубанку, В казаки запишу. Брось свои бега. Одомашнивайся. То, шо казаки лаются, мол, балую тебя, не строгий с тобой — прости их. Не понимают горе твое горькое. Как не понимают и того, што встрял я в свалку эту абхазскую. Мол, оно тебе нужно? Мне. не нужно. Другому не нужно. Третьему, десятому. А хто ж вступится за людей? И как мне быть, если иначе не могу? Не могу, и все! Я видел изнасилованных растерзанных девушек, разрубленных мужиков, выпущенные кишки. Это же изверги творят! В наше-то время! Как это терпеть? Как жить равнодушно? Так что пусть попрекают, пусть не верят, я только усмехнусь их неведению, удивлюсь глухоте сердца. Обо мне говорят всякое, приписывают мешки денег и горы золота за мою войну. А я, скажу тебе по совести, — гол как сокол. Ты ото унес мой костюм. Последний. Звания принимаю. Бо чем выше звание, тем больше, по мне, ответственности и работы. А до работы я жадный, ненасытный. И работа моя лихая. Не могу без нее ни минугы, ни даже секунды. И когда смерть грянет, — за секунду до нее я должен что-то успеть.

Да! Ищу дела. Не могу без дела. Да! Ищу справедливости. Не терплю несправедливость. Да! Хочу добра. Желаю добра каждому. Надо мной потешаются за мою такую терпимость. А что делать? Такой я. Такая моя организация. Такой у меня Бог. И такая к нему молитва. Я говорю, Господи! Если есть у человека капля доброты, сделай так, чтобы она обернулась океаном! Но, Господи! Если в человеке злобы бездонный колодец, сделай так, чтоб он пересох. Если человек блукает — выведи его на ровную дорогу. Но, Господи! Если человек сам себе выбрал кривую дорожку, оброни его'р пропасть.

Перед пропастью стоят эти ребята, што за спинами бойцов пришли в город. Или того хуже — сидели за камнем, ждали, пока другие сделают дело, а потом явились не

запылились. Победители! Выпячиваются. Безобразничают. Сбежались пострелять, поживиться, понасильничать? Для кого война горе, для них добыча. Сколько еще меж нами садистов, любителей поиздеваться, грабануть, пошарить по брошенным домам. Гиены войны! Откуда они? Жили вроде тихо, смирно. Смотрели друг другу в глаза. И, кажется, знали друг друга насквозь. Оказывается, не знали. Не знали, что среди нас ходят люди, которые накапливали в себе злобу. Они исподволь, незаметно и раздули кровавые очаги, чтоб дать выход своим зверским наклонностям. Если это так, то, Господи, разверзни перед ними пропасть, оброни их в геенну огненную. Ибо избавиться от бешеных собак можно одним способом — уничтожить их.

Прости, Господи!

Но если ты дал миру зло, то благослови и управу на него. Возмездие. Что надо этим хлопцам? Чего слетелись, словно воронье на падаль? Или без них мало горя на земле? Или боятся, что заржавеет их подлое ремесло — кутить, бузить, безобразничать, насиловать и убивать? И сколько их таких?! Их отлавливают, приводят в комендатуру по одному, по двое, а то и целыми шайками. В комендатуре делают внушение и отправляют в родные города и веси.

Одних отправляют, другие прибывают. Да сколько ж можно?! Или ты бездонная, Матушка Русь? Ни днем, ни ночью нет от них покоя. Ты уж прости меня, жена, моя старушка! Через меня и ты забыла, что есть покой. Через меня вся жизнь твоя — сплошное ожидание — что отчибучит еще твой Толян? Куда еще дернет его заполошная судьба? Иссушила, истерла тебя постоянная тревога за меня. Провожая утром на службу, ты никогда не знаешь, вернусь ли вечером живым. Деля со мной хлеб сегодня, ты никогда не знала, будет ли у нас хлеб завтра. Живя со мной под одной крышей, ты никогда не была уверена, что завтра у нас с тобой будет эта крыша. Зато ты знала (одна только ты знала!), что мне ничего не надо в этом мире, что я могу отдать с себя последнюю нитку. Меня всю жизнь обирали, обманывали, обкрадывали, но у меня снова и снова все было. Меня били, убивали, но я все жив и жив. Мне за полста лет, а я все жив. Жизнь без устали бросает меня в ад, а я, как Феникс, возникаю из пепла.

Ты, одна только ты, знаешь все это, видела все это. Ты одна понимаешь отчего это и почему. И не осуждаешь.

Всю горечь мою и всю сладость жизни моей ты испила вместе со мной. Я твое проклятие, я и молитва твоя. Горе и радость. Слезы и улыбка. Блеск и нищета. Зло и добро. Любовь и ненависть. Надежды и крушение.