Знайте, далекие потомки наши, — мы посрамлены. Выходит, что великий Наполеон Бонапарт ошибался, когда сказал: «…французы показали себя достойными одержать победу. Русские стяжали славу быть непобедимыми».

Мы без единого звука сдали великую державу СССР; мы как побитые вышли из Афганистана; мы затеяли позорную войну в Чечне. Теперь почти безропотно ждем оккупации войсками НАТО. Под руководством наших горе — правителей. Знайте, потомки, об этом. И знайте о том, что это не только позор наш, но и беда. Нас одурманили обманными речами предатели всех времен и народов — кремлевские реформаторы. Нас продали с потрохами подлые «радетели» земли русской. Нас пытались лишить духовности. И просчитались. Вот тут-то нас не взять. Нет в мире такой силы, чтобы побороть дух русского человека. Мы выстояли, хотя хлебнули горького до слез. И в том есть заслуга книги Ивана Вараввы, Вышедшая в свет в самые что ни на есть стыдные времена. Как непреложное доказательство того, что дух народный неисчерпаем. А потому непобедим.

Автор этих строк — один из немногих, наверно, кто взял книгу «Казачий кобзарь» и почитал от корки до корки. А прочитав, просто не смог не сказать добрых слов о ней. Как не смог не посмотреть зажигательно веселую, неунывную пьесу Ивана Вараввы «Хорош дом, да морока в нем». В подтексте читай: «Хороша Россия, да морока в ней». Выметем, выметем из нее мусор, выгребем пакости всякие, глядь, а они опять нагадили. И снова работа нам. До пота, до кровавых мозолей. Потому-то в стихах и проскальзывают строки:

Думаю, мы сделаем благое дело, если всей писательской организацией поддержим горение «Звезды» нашего коллеги, замечательного кубанского поэта Ивана Вараввы и выдвинем его на соискание Государственной премии.

ОТКРЫТ И НЕ СБИТ

(Малоизвестный поэт А. Знаменский)

Чаще других вспоминает Знаменского Иван Федорович Варавва. Вдруг скажет: «Сиротливо стало без Анатолия…». А я обязательно подумаю при этом: «Был бы он жив, наверное, не было бы такого безобразного развала в нашей писательской организации, какой переживаем мы сейчас».

Всякий раз, касаясь мыслью и душой его светлой памяти, я ощущаю в себе все более притягательный образ его. Это был Человечище! Масштабный, импульсивный, динамичный, непримиримый к недоброжелателям России. Постоянный в главной гражданской стратегии, противоречивый в отношениях с людьми, особенно с коллегами-писателями. Взять хотя бы его «размолвку» с Виктором Астафьевым, которого чтил в свое время как бога в человеческой и творческой ипостаси…

Так уж судьба сложилась — мы с Анатолием Дмитриевичем с первого рукопожатия показались друг другу. Помнится, я ходил в приготовишках, заглянул в писательскую организацию, и там Владимир Алексеевич Монастырев, тоже ныне покойный, познакомил меня со Знаменским. За минуту до начала бюро.

Подвижный, легкий, с загадочной косиной в глазах, он как-то сразу доверительно и на «ты» обратился ко мне: «Ты подожди меня — после бюро поговорим…»

Я ждал его с тонким вибрирующим чувством на душе: и зачем я ему понадобился? Какой у него ко мне разговор? Ведь мы только — только познакомились. Как потом выяснилось, ему хорошо обо мне рассказал Владимир Алексеевич. Мне было немного тревожно и в то же время приятно от того, что я попал в поле зрения такого крупного писателя.

Но недолго я тешил себя приятными мыслями. Он вышел из комнаты, где проходило писательское бюро, скользнул по мне «остывшим» взглядом и сказал: «Ничего не получается — у меня через полчаса автобус (он жил тогда в Хадыженске), так что… извини. В другой раз». И ушел. Мое недоумение и некоторое расстройство рассеял вышедший в приемную Владимир Алексеевич: «Квартирный вопрос решали, — он кивнул на дверь, за которой скрылся Анатолий Дмитриевич, — неудачно».

Однако настроение мое было подпорчено. В те времена окололитературного хождения малейший нюанс отношения старшего воспринимался болезненно…