– Вы имеете в виду что-то конкретное? – Анастасий искоса взглянул на развалины башни; одна ее сторона обвалилась, и груду камней до сих пор не расчистили. – Вы, как и прежде, приехали сюда, чтобы убедить нас подчиниться Риму – не только в рамках договора, но и в глубине своих сердец?

– Карл Анжуйский ищет малейший повод, чтобы снова захватить Константинополь. И император это знает.

Анастасий кивнул:

– Едва ли он согласился бы подчиниться Риму, если бы угроза была менее серьезной.

Паломбара поморщился:

– Это слишком резкое замечание. Неужели плохо, что христианский мир объединится? Ислам поднимает голову на Востоке…

– Мы боремся с одним проявлением тьмы, принимая другое? – тихо спросил лекарь.

Паломбара поежился. Он спросил себя, действительно ли Анастасий видит это именно так.

– Чем же так отличаются Рим и Византия, что одно ты считаешь светом, а другое – тьмой? – спросил он.

Анастасий долгое время молчал.

– Все это гораздо тоньше. Между нашими верованиями существует миллион оттенков и полутонов, – сказал он наконец. – Я предпочел бы Церковь, которая учила бы состраданию, доброте, кротости, терпению, надежде, отречению от собственной непогрешимости, но чтобы в ней оставалось место для любви, смеха и мечты.

– Ты слишком многого хочешь, – мягко возразил Паломбара. – Неужели ты ожидаешь, что пастыри Церкви смогут обеспечить все это?

– Просто мне нужна Церковь, которая не будет загонять нас в узкие рамки, – ответил Анастасий. – Я верю, что Господь хочет, чтобы мы учились, дружили и, наконец, научились созидать. Это и есть основная цель человека: стать подобием Божиим. Все дети мечтают стать похожими на своих отцов.

Паломбара внимательно всматривался в лицо собеседника: он видел в нем надежду, внутренний голод и ранимость. Анастасий был прав. Его мысль была прекрасной, но вместе с тем очень острой.

Легат не верил в то, что византийская или Римская церковь способны принять такую идею. Нарисованная картина была слишком прекрасной, слишком безграничной, чтобы обычный человек мог ее воспринять. Чтобы о таком мечтать, нужно заглянуть в самое сердце Господа.

Но, возможно, Анастасию это удалось – и Паломбара позавидовал евнуху.

Они стояли в сумерках на берегу залива, за их спинами зажигались огни порта. Долгое время никто из них не произносил ни слова. Паломбара боялся, что Анастасий уйдет и он упустит шанс вызвать его на откровенность.

Наконец легат нарушил молчание:

– Император намерен спасти город от Карла Анжуйского, объявив союз с Римом, но он не может заставить своих подданных отказаться от старой веры, чтобы соблюсти видимость покорности, которая удовлетворила бы папу римского.

Евнух не ответил. Возможно, он понял, что это не вопрос.

– Несколько лет назад ты много расспрашивал об убийстве Виссариона Комненоса, – продолжал Паломбара. – Было ли это попыткой узурпировать трон, а потом бороться за сохранение религиозной независимости?

Анастасий чуть развернулся в его сторону:

– Почему это волнует вас, епископ Паломбара? План провалился. Виссарион мертв. Как и те, с кем он все это замышлял.

– Так тебе известно, кто они? – тотчас спросил легат.

Анастасий глубоко вдохнул.

– Я знаю только двоих из них. Но что они могли сделать без остальных и без самого Виссариона?

– Все это имеет ко мне непосредственное отношение, – ответил Паломбара. – Любая подобная попытка теперь повлечет за собой серьезнейшие ответные действия. Искалеченные монахи по сравнению с ними покажутся пустяком. И выиграет от этого Карл Анжуйский.

– А также папа римский, – добавил Анастасий. В его глазах отразился свет фонаря, висевшего над проезжавшей мимо повозкой. – Но это будет горькая победа, ваше высокопреосвященство. Вам не удастся смыть эту кровь с рук.

Глава 68

– Икона Богородицы, которую внес в Константинополь император Михаил, когда его народ вернулся из изгнания в 1262 году, – решительно произнес Виченце. – Вот что нам нужно.

Паломбара не ответил. Они стояли в комнате, окна которой выходили на длинный пологий склон холма, спускавшийся к самому берегу. Свет плясал на воде, и высокие мачты кораблей слегка покачивались в такт легким утренним волнам.

– Мы не добьемся успеха, пока Византия не принесет в дар Риму свой символ, – продолжил Виченце. – Икону Богородицы. Они считают, что когда-то она спасла их от нашествия.

Паломбаре нечего было на это возразить. Его мотивы были исключительно практическими.

– Получить ее не представляется возможным, поэтому эффект данного жеста едва ли имеет значение.

– Но ты согласен, что это был бы мощный аргумент? – настаивал на своем Виченце.

– Теоретически да.

Паломбара посмотрел на него более внимательно. Он понял, что у Виченце был план, в успехе которого тот не сомневался. И рассказывал он Паломбаре о нем только затем, чтобы поставить в известность, а вовсе не для того, чтобы привлечь к участию в его осуществлении.