Мы проникаем в склеп, старясь не разбудить папу. Мама сидит скорчившись в углу комнаты, дрожа от боли. Её дыхание громкое и булькающие, будто в легких скопилась жидкость. Наступила последняя стадия болезни. Горе съедает меня изнутри. Я всегда мечтал, что, если она вернется, то пустота, которая осталась после её ухода, исчезнет, но пустота только разрослась.

Эвангелина зажимает рот рукой, сдерживая рыдания.

Я пячусь назад, стараясь не находится слишком близко, и изучающе смотрю на маму, пытаясь найти признаки той женщины, которую я помню с детства. Я вижу проблески: она читала мне, когда я был совсем маленьким, огонь в ее глазах, когда она говорила о движении за гражданские права Дарклингов, как они танцевали и пели с папой на свою годовщину, ее щека покоилась на его руке, ее длинные темные волосы волнами струились по ее спине.

Теперь же её волосы сильно поредели, так как выпадают клочьями; глаза пожелтели; тело гниет. Она не моя мать — она чудовище. Как бы мне хотелось, чтобы она никогда не возвращалась. Я не хочу помнить её такой.

Она стонет и вздрагивает, когда боль волнами накрывает её тело.

— Мама, — говорю я, мой голос срывается.

Я должен что-то сделать, но что я могу? Нет лекарств, которые могли бы помочь ей, а уж тем более вылечить.

Эвангелина, не раздумывая, мчится к ней.

— Эвангелина, нет! — предостерегаю я.

— Эш, я уже заражена, — напоминает она.

Эвангелина нежно гладит маму по спутанным волосам, успокаивая её. Я так благодарен ей за то, что она здесь и может, в отличие от меня, утешить маму.

— Спасибо тебе, — говорю я Эвангелине.

Я сажусь на колени недалеко от них, вне досягаемости от маминого укуса.

Маму пронизывает еще одна волна боли, и она рыдает. Эвангелина обнимает её.

— Аннора обычно пела Разъяренным, когда ухаживала за ними, дежуря в палате, — говорит она мне. — Это их успокаивало. Эш, спой ей.

Мой разум пуст. Я не могу думать ни о каких песнях. А потом на ум приходит одна мелодия, колыбельная, которую мне пела когда-то мама, когда я был еще маленьким. Слова медленно вспоминаются, и я тихонько ей напеваю.

— Тише, тише, не рыдай

И скорее засыпай.

Колыбельную свою,

Для тебя сейчас пою.

Пусть тебе приснится сон,

Где с тобою мы вдвоем.

Искренне люблю тебя,

Я с тобою навсегда.

Мама вздыхает и перестает дрожать. Похоже, это ей чуть-чуть помогло. Она пытается улыбнуться, но у неё не очень выходит.

— Эш... — шепчет мама.

Она протягивает ко мне свою когтистую руку.

Я замираю в нерешительности.

Она же моя мама.

Я осторожно протягиваю руку, и наши пальцы соприкасаются. Я улыбаюсь, но это улыбка горечи, потому что мы оба знаем, что возможно это последний раз, когда мы прикасаемся к друг другу.

Глава 26

Эш

Обычно я не стремлюсь попасть в школу, но я отчаянно хотел увидеть Натали. Я подбираю по дороге Жука и спешу скорее на городскую площадь, не делая свой обычный крюк вниз к городской Окраине, чтобы пройти мимо Пограничной стены.

— Как все прошло вчера с мистером Табсом? — интересуется Жук.

У нас не было возможности поговорить об этом прошлой ночью, так как вместе с Натали явился и Себастьян. Я рассказал ему, что случилось, о том, что Натали с Эвангелиной собираются провести с Золотым Дурманом кое-какие анализы, чувствуя себя немного бесполезным из-за того, что сам больше ничем не могу помочь.

— Надеюсь, что они уже в ближайшее время что-то выяснят, прежде чем еще чью-нибудь смерть повесят на какого-нибудь Дарклинга, — говорит Жук, напоминая мне о моем аресте на прошлой неделе.

— Уверен, Натали это выяснит, — говорю я.

— Слышал чего-нибудь от неё? — спрашивает Жук, когда мы выходим на городскую площадь.

— Нет.

— Может быть, покинув прошлой ночью Парк, она прямиком пошла спать, — говорит Жук.

— Может быть, — говорю я.

На площади перед школой собралось около тысячи протестующих, которые держали высоко над головой плакаты. Одни поддерживали Закон Роуза, другие призывали правительство Стражей освободить Дарклингов. Тетка Жука выкрикивала в мегафон призывы и лозунги, заводя толпу, её длинные дреды покачивались в унисон каждому слову.

— Неужели эти люди никогда не разойдутся по домам? — ворчу я, проталкиваясь сквозь толпу.

— По крайней мере, им не все равно, — в их защиту говорит Жук. — Они пытаются свергнуть Пограничную стену, а это куда больше, чем делаешь ты.

Я поворачиваюсь к нему.

— Знаешь что? Иди-ка ты к черту. Ты, сам-то, что сделал для того, чтобы стена рухнула? Вся деятельность Людей за Единство — это рисование плакатиков и выкрикивание бесполезных лозунгов. Уверен, правительство Стражей прямо-таки дрожит от страха.

— Мы делаем гораздо больше, — говорит он.

— Да ну? Например?

— Вот увидишь. Я должен идти. Развлекайся в школе. — Он идет к своей тетке.

Что он имел в виду под "вот увидишь"?