Читаем Бледный огонь полностью

Знала она их очень мало, но слыхала множество симпатичных рассказов о поэте от Билли Рединга, «одного из очень немногих президентов американского колледжа, знающих латынь». И позвольте мне здесь добавить, какой честью было для меня повстречать через две недели в Вашингтоне этого на вид бескостного, рассеянного, великолепного американского джентльмена в потертом пиджаке, с умом как библиотека, а не как дискуссионная зала. В следующий понедельник Сильвия улетела, но я остался еще на некоторое время, отдыхая от своих приключений, размышляя, читая, делая заметки и часто ездя верхом по прекрасным окрестностям с двумя обаятельными дамами и их застенчивым маленьким грумом. Я часто чувствовал себя, покидая место, в котором мне было хорошо, чем-то вроде тугой пробки, которую вытянули, чтобы дать вылиться сладкому темному вину, — и вот уезжаешь к новым виноградникам и победам. Я приятно провел месяца два, посещая библиотеки Нью-Йорка и Вашингтона, на Рождество слетал во Флориду, а когда был готов отправиться в мою новую Аркадию — сочтя, что это будет мило и учтиво, — послал поэту любезную записку, поздравляя его с восстановлением здоровья и шутливо «предостерегая», что с февраля у него будет соседом горячий поклонник. Я не получил никакого ответа, и о моей любезности никогда впоследствии не упоминалось, так что, я полагаю, записка затерялась среди множества писем от поклонников, которые получают литературные знаменитости, хотя можно было бы ожидать, что Сильвия или кто-нибудь другой сообщит Шейдам о моем прибытии.

Выздоровление поэта действительно оказалось очень быстрым и могло бы быть названо чудом, будь у него какой-либо органический дефект сердца. Но его не было — нервы поэта могут выкидывать странные штуки, но они также могут быстро нагнать ритм здоровья, и вскоре Джон Шейд в своем кресле во главе овального стола вновь говорил о своем любимом Попе восьми исполненным благоговения молодым людям, калеке-вольнослушательнице и трем студенткам, из которых одна могла бы быть мечтой преподавателя. Ему было сказано не сокращать своих обычных упражнений, как, например, прогулок, но я должен признаться, что сам я испытывал сердцебиение и обливался холодным потом от вида этого драгоценного старика, орудующего грубыми садовыми инструментами или взбирающегося, извиваясь, вверх по лестнице университетского здания, как японская рыба вверх по водопаду. Между прочим, читателю не следует понимать слишком серьезно или слишком буквально слова о бдительном докторе (бдительный доктор, который, как я хорошо знаю, однажды спутал невралгию со склерозом мозга). Как мне известно от самого Шейда, не было произведено никакого экстренного вскрытия, сердца не сжимали рукой, и если оно действительно перестало качать кровь, то пауза, должно быть, была весьма краткая и, так сказать, поверхностная. Все это, разумеется, нисколько не умаляет эпической красоты описания (строки 691–697). >>>

Строка 697: Решительному назначению

Градус прибыл в аэропорт на Côte d'Azur вскоре после полудня 15 июля 1959 года. Несмотря на свои тревоги, он не мог не поразиться видом потока прекрасных грузовиков, ловких мотоциклеток и международных частных автомобилей на Променаде. Он вспоминал без удовольствия жгучий жар и ослепительную синеву моря. Отель «Лазули», где перед Второй мировой войной он провел неделю с чахоточным боснийским террористом, когда отель был излюбленной молодыми немцами убогой дырой с «проточной водой», теперь был убогой дырой «с проточной водой», излюбленной старыми французами. Он стоял на поперечной улице, между двух магистралей, параллельных набережной, и непрестанный рев перекрестного уличного движения, который смешивался со скрежетом и стуком строительных работ, производившихся под предводительством грузоподъемного крана напротив отеля (который двумя десятилетиями раньше был окружен застойной тишиной), оказался восхитительным сюрпризом для Градуса, всегда любившего немножко шума для отвлечения мыслей («Ça distrait», как он сказал извиняющейся хозяйке и ее сестре).