— Ты никогда не понимала меня, Августа, — надменно проговорила она. — Относилась ко мне по-доброму, но не понимала. — Она уперла руки в бока. — Куда тебе! Ты же все получаешь играючи. Мужчины смотрят на тебя с восхищением — вот, мол, красавица! — Улыбка не озарила, а омрачила лицо Антуаны. — Я же всю жизнь ломовая лошадь, жирная деваха, слишком тупая, чтобы обижаться на насмешки, слишком добродушная, чтобы ненавидеть, даже тайком. Мужчины видели во мне аппетитную телку, которую можно мимоходом потискать — ноги, сиськи, рот да пузо, женщины — дуру, которой ни мужчину удержать, ни даже… — Антуана осеклась. — Отец ребенка меня не интересовал. Какая разница, кто он и откуда? Малыш был бы только мой. Никто не подозревал, что толстуха забеременела. Пузо у меня с детства колесом, сиськи тяжелые. Думала, рожу тайком и спрячу, чтобы никто не отнял. — Взгляд ее вдруг стал холодным как лед. — Малыш был бы мой, только мой, он любил бы меня и толстой, и дурной. — Антуана посмотрела мне в лицо. — Ты, верно, знаешь, каково это, Августа. Я ведь ни секунды в твою байку не поверила. Дура дурой, а смекнула, что ты такая же богатая вдовушка, как я. — Антуана снова улыбнулась, не злобно, но и без тепла. — Главное — ребенок, а его отец — дело десятое. Советчиков рядом не оказалось, а даже если б нашлись, ты никого не послушала бы, верно?

— Да, Антуана.

— Мне было четырнадцать. Рядом отец, братья, дядья и тетки. Они все считали меня тварью бессловесной и приняли решение, не дав пикнуть. Я, мол, не смогу заботиться о ребенке. Жить не смогу с таким позором!

— А дальше?

— Ребенка решили отдать моей двоюродной сестре Софи. Меня даже не спросили. Софи к восемнадцати годам уже троих родила. Она, мол, и четвертого вырастит. А скандал скоро забудется. Он же яйца выеденного не стоит! Безмозглая толстуха ребеночка нагуляла! А папаша-то кто? Слепой?

— И что?

— Взяла я, значит, подушку, — негромко и задумчиво начала Антуана, — и положила сыночку на голову. Малышу своему, на его темный затылочек. Положила и давай ждать. — Улыбка Антуаны светилась пугающей нежностью. — Августа, он был для всех обузой, а для меня — единственным светом в окошке. Иначе его мне не оставили бы.

— А при чем тут Клемента?

— Я все ей рассказала, — ответила Антуана. — Думала, она другая. Думала, она поймет. Клемента… посмеялась надо мной. Она такая, как все… — Антуана в очередной раз улыбнулась, и на миг меня снова ослепила ее красота. — Но сейчас это неважно, — злорадно добавила она. — Отец Коломбин пообещал…

— Что пообещал?

Антуана покачала головой.

— Это секрет, мой и отца Коломбина, поэтому тебе я не скажу. Впрочем, скоро сама узнаешь. В воскресенье.

— В воскресенье? — Меня аж заколотило от дурного предчувствия. — Антуана, что именно он сказал?

Антуана склонила голову набок — получилось до нелепого кокетливо.

— Он пообещал. Все, кто смеялся надо мной, кто наказывал за невоздержанность. Довольно клеймить бедную дуреху Антуану, довольно измываться над ней. В воскресенье мы разожжем пламя!

Ни слова больше — Антуана сложила полные руки на груди и отвернулась с пугающе ангельской улыбкой.

48. 14 августа 1610

На заре она разыскала меня в часовне. Сей раз я был один. Тошнотворный запах вчерашнего ладана сводил с ума, утреннее солнце робко сочилось сквозь пелену пыли. На миг я прикрыл глаза и с упоением представил горячий смрад и паленую плоть… Теперь плоть будет не моя, монсеньор, не моя.

Как они запляшут, эти рясофорные девственницы, эти лицемерки. Что за спектакль получится, что за финал, дьявольски восхитительный!

Ее голос вырвал из плена грез, которые меня почти убаюкали. Впрочем, я уже три ночи без сна.

— Лемерль!

Этот голос я узнал даже в полусне и разлепил веки.

— Прелестная Гарпия! Ты потрудилась на славу. Небось предвкушаешь завтрашнюю встречу с дочкой.

Три дня назад эта уловка сработала бы, а сегодня Эйле, едва услышала мои слова, покачала головой, стряхнув их, как собака воду.

— Я говорила с Антуаной.

Вот это зря. Я всегда чувствовал: пышнотелая моя помощница не из морально устойчивых. Болтать, не думая о последствиях, — очень в ее духе. Антуана верная, но не большого ума.

— Правда? Полагаю, разговор получился содержательный.

— Вполне. — Лучистые глаза сверкнули. — Лемерль, что происходит?

— Ничего, что стоит твоих тревог, Крылатая.

— Сестрам вредить я тебе не позволю.

— Думаешь, я стал бы тебе врать?

— Не думаю, а знаю.

Я пожал плечами и воздел руки к потолку.

— Прости, Господи, рабе Твоей эти обидные слова! Ну как еще заслужить мне твое доверие? Я позаботился о Флер. Я оставил в покое Перетту. Думал, завтра ты на мессу не явишься, заберешь девочку и бегом отсюда. Я покамест закончу здесь дела, и… Можно встретиться на материке, а потом…

— Нет, — отрезала она.

— Что еще?! — Я быстро терял терпение. — Что еще ты от меня хочешь?

— Чтобы ты объявил сестрам о приезде епископа.

Клянусь, Крылатая, я не ожидал, что ты нащупаешь мою слабинку.

— Я должен испортить сюрприз?

— Хватит нам уже сюрпризов.

Я осторожно коснулся ее лица.