Читаем Блаженные полностью

Нелегка была обратная дорога! Теперь вместо картошки я несла рыбу, которая на солнце воняла все мерзче, а ведь ее обложили водорослями, чтобы не испортилась. Да еще корзина получилась тяжелой. Я тащила ее за спиной — вонючая вода сочилась на плечи, пропитывала волосы и рясу. Зато у Антуаны настроение исправилось, она без умолку трещала о том, что видела и слышала на рынке, пересказывала сплетни и новости. Коробейник с материка привез весть о групповом самосожжении в угоду святой Кристине Чудесной. В Анже повесили женщину, вырядившуюся в мужское платье. Рыбак из Ле-Девэна якобы поймал рыбину со второй головой вместо хвоста, а это, как известно, к большой беде. О Флер Антуана умолчала, и за это я была ей очень благодарна. Она ведь видела мою доченьку. Господи, пусть Антуана держит язык за зубами!

Возвращались мы по прибрежной тропе. Этот путь длиннее, но его избрал Лемерль: верхом-то пара лишних лье не крюк. В счастливые времена я любила гулять этой тропкой мимо гати. Сегодня, с тяжеленной корзиной за спиной, брести по зыбучему песку было совсем не в радость. Лемерль же, наоборот, с явным удовольствием любовался морем и задавал бесконечные вопросы о приливах, отливах и переправе на материк, на которые я не обращала внимания, зато Антуана отвечала подробно и обстоятельно.

Когда добрались до монастыря, уже вечерело. Я едва не ослепла от яркого солнца, едва не умерла от усталости и мерзкого запаха. Корзину я бросила на кухне. Какое облегчение! Теперь скорее во двор, к колодцу, а то от жары в висках стучит и в горле пересохло. Я уже собралась зачерпнуть воды, но за спиной закричали. Альфонсина!

Видно, она полностью оправилась от вчерашнего приступа: глаза блестели, щеки так и пылали.

— Ради Бога, не касайся воды! — на бегу вопила она. — Неужели ты ничего не знаешь?

Я аж растерялась. Красящие таблетки Лемерля и его наущения совершенно вылетели из головы. Куда ни гляну, вижу личико дочери, оно отпечаталось в глазах, как солнце, на которое слишком долго смотрели.

— Колодец, Господи, помилуй, колодец! Сестра Томазина вышла за водой для супа, а в колодце кровь! Мать Изабелла запретила к нему приближаться.

— Кровь? — тупо повторила я, огорошенная воплями Альфонсины.

— Это знамение, — пояснила та. — Господь карает нас за то, что похоронили мать Марию на картофельном поле.

Я едва не улыбнулась, на миг забыв об усталости.

— Наверное, там слой ржавого песка, — предположила я. — Ну, или красной глины.

Альфонсина надменно покачала головой.

— Другого я от тебя и не ждала, — процедила она. — Всему ищешь причину, точно и в дьявола не веришь!

Альфонсина-то, конечно, верила в происки дьявола. И мать Изабелла верила, да настолько, что велела отцу Коломбину освятить колодец, а если понадобится, и весь монастырь. Альфонсина заявила, что накануне почувствовала в себе скверну и покой обрела, лишь когда отец Коломбин осмотрел ее со всем тщанием и следов скверны не нашел. От такого заявления у сестры Маргариты начались судороги в левой ноге — новый духовник пообещал исцелить и ее. «Еще немного, и монастырь в дурдом превратится», — с опаской подумала я.

— Где же нам теперь воду брать? — спросила я.

Альфонсина просияла.

— Случилось чудо! Сегодня в полдень возчик привез нам двадцать пять бочонков эля. Это, мол, подарок настоятельнице. Уже роют новый колодец, а пока жажда нам не грозит.

В тот вечер мы ужинали жареной барабулькой и хлебом, пили эль. Очень вкусно, да у меня пропал аппетит. Что-то было не так и в накрытых столах, и в молчании за ужином, и даже в рыбе на тарелках. Что-то меня беспокоило. Когда мы выступали пред королем Генрихом в Пале-Рояль, нас вели по Зеркальному коридору, и у меня возникло такое же ощущение. Казалось, я вижу мир наоборот, а правду коварно искаженной, хотя, возможно, у меня разыгралось воображение.

После того как мать Изабелла прочла молитву, никто не сказал ни слова. Тишину нарушали лишь чавканье беззубой Розамунды, нервный стук Маргаритиной левой ноги и звон столовых приборов. Я жестом велела Антуане взять с моей тарелки нетронутую еду. Раз — и тарелка опустела, близорукие глазки Антуаны алчно вспыхнули. Она то и дело на меня поглядывала, я грешным делом подумала, что добавка считается платой за молчание о Флер. Я и эль ей оставила почти весь, а сама ела один хлеб. От запаха рыбы, даже жареной, начиналась тошнота.

То ли дело в тошноте, то ли в страхе за Флер, но тем вечером голова у меня работала на диво плохо. Я просидела в трапезной минут десять, а то и больше, прежде чем догадалась, что меня тревожит. Перетты не было на ее обычном месте среди послушниц. Лемерль тоже отсутствовал, хотя его я и не ждала. Где Перетта? На вчерашней панихиде я ее видела, а с тех пор ни разу — ни в клуатре, ни когда работала в пекарне, ни позднее на сексте, ни на капитуле, ни сейчас за ужином. Где же моя маленькая подружка?