Следующей свои грехи перечисляла Жермена — обжорство, похоть, жадность. По-моему, она назвала их наобум. За маской безразличия я разглядела в ее лице насмешку — ну, хоть ее Лемерль не ослепил. Сестра Бенедикт со слезами на глазах призналась, что отлынивала от своих обязанностей, сестра Пьер — что украла апельсин. Перед каждым новым признанием сестры роптали, точно подгоняя очередную грешницу. Сестра Томазина, признавшись в нечестивых мыслях, заплакала, и несколько сестер зарыдали из сочувствия. Сестра Альфонсина не сводила глаз с Лемерля, а вот мать Изабелла явно скучала и мрачнела все больше. Очевидно, наши грехи ее разочаровали, и мы постарались исправиться.

После первого часа исповеди стали куда обстоятельней и изощреннее. Сестры не гнушались ничем — замшелые старые прегрешения, стянутые пироги, эротические сны. Сестры, исповедовавшиеся первыми, сгорали от досады и обиженно переглядывались. Ропот перерос в гул.

Теперь черед Маргариты. Она посмотрела на Альфонсину, и я поняла: мое дело плохо. Я сделала пальцами рогатку и прикрыла ее другой ладонью. Острое предчувствие беды мешало дышать. Маргарита боязливо взглянула на Лемерля, дрожа, аки кролик в силках.

— Ну? — не выдержала мать Изабелла.

Маргарита беззвучно открыла и закрыла рот. Альфонсина наблюдала за ней с ощутимой враждебностью. И тут, не сводя глаз с Лемерля, Маргарита заговорила:

— Мне снятся демоны. Они наводняют мои сны, — сбивчиво начала она. — Они взывают ко мне, когда я лежу в постели. Они касаются меня огненными пальцами. Сестра Августа дает мне усыпляющие снадобья, но демоны никак не угомонятся!

— Снадобья? — Воцарилось молчание, и я спиной почувствовала буравящие взгляды матери Изабеллы и сестер.

— Снотворное из трав, — ответила я. — Лаванда и валериана, только и всего!

Я спохватилась, да поздно: ответ мой прозвучал резковато.

Мать Изабелла коснулась лба Маргариты и растянула губы в ледяной улыбочке.

— Снадобья сестры Августы больше не понадобятся. Мы с отцом Коломбином о тебе позаботимся. Смирение и покаяние да помогут нам изгнать все зло, тебя терзающее. — Юная настоятельница повернулась ко мне. — Ну, сестра Августа, вижу, за словом ты в карман не лезешь. Покаешься перед нами?

Опасность я чувствовала, но как ее избежать, не представляла.

— Н-нет, ma mère.

— Как нет? Нет ни слабостей, ни прегрешений, ни поступков недобрых, ни мыслей нечестивых? Даже снов чувственных нет?

Ну почему я вслед за остальными ничего не выдумала? Потому что Лемерль буравил меня взглядом. Я густо покраснела: так велико было негодование.

— Я… Простите, ma mère, я растерялась. Не привыкла публично исповедоваться.

Улыбка матери Изабеллы получилась по-взрослому ехидной.

— Ясно, стало быть, публичное покаяние ниже достоинства сестры Августы. У нее исключительное право на тайное. О ее грехах услышит лишь Всемогущий. Сестра Августа взывает прямо к Нему.

Альфонсина захихикала. Клемента и Жермена обменялись ухмылками. Маргарита чопорно возвела глаза к потолку. Прыснула даже Антуана, а ведь сама густо краснела, когда каялась. Тут я поняла: каждая из сестер при унижении себе подобной испытывает горько-сладкое удовольствие. Лемерль, стоявший за спиной матери Изабеллы, ангельски улыбнулся, точно наши перепалки совершенно его не касались.

18. 21 июля 1610

Епитимьей мне стало молчание. Два дня принудительного молчания, а сестрам следовало докладывать настоятельнице о любых нарушениях. Разве это наказание? По мне, так желанная передышка. Тем паче если мои подозрения верны, нас с Флер скоро здесь не будет. «Завтра после вечери жду тебя в исповедальне, — сказал Лемерль. — Могу помочь».

Лемерль отдаст мне Флер. Как еще понимать его слова? Зачем еще ему рисковать, встречаясь со мной? Сердце радостно встрепенулось — осторожность побоку! Главное — вернуть дочь. Разлука с Флер — вот моя настоящая епитимья. Что бы ни попросил у меня Лемерль, я с готовностью исполню.

На неисправимую сплетницу Альфонсину наложили ту же епитимью, что и на меня, но она мучилась куда больше и делала страдальческое лицо, однако, к ее вящему сожалению, никто этого не замечал. Кашель у нее усилился, а вчера она не притронулась к еде. Знакомые симптомы… Оставалось надеяться, что повышенное рвение не обострит чахотку. Дабы избавить Маргариту от видений, ее на месяц назначили смотрительницей времени. Теперь Маргарита звонила к вигилии, а спала в колокольне, где на канатах подвесили деревянный ящик. Разве это ей поможет? Впрочем, Маргарита упивалась наказаниями, хотя тик стал заметнее, левый бок онемел и появилась хромота.

Сколько наказанных! Епитимью наложили на добрую половину сестер, начиная с Антуаны, которой велели поститься (для нее это страшная мука) и работать в жаркой пекарне, до Жермены, которая рыла новые выгребные ямы.

В результате праведницы словно вознеслись над наказанными. Так, встретив в аркаде, сестра Томазина взглянула на меня с презрением, а сестра Клемента «дергала за язык», старательно, но безуспешно.