Дверь черного хода сторожки выходит на голую стену. Очевидно, внешняя величественность построек интересовала доминиканцев куда больше безопасности: вопреки красоте фасада, сторожка — хлипкое каменное сооружение между монастырем и болотами. А если понадобится, удобный отходной путь. Только мне не понадобится. Я спокойно сделаю, что задумал, и уеду, когда захочу.

Как уже говорил, сегодня я наблюдал за ней издалека. Жюльетта хорохорится, но я-то вижу ее боль, напряженные плечи и поясницу. За годы наших странствий она не сорвала ни одного выступления, даже когда танцевала с травмой. И в самой лучшей труппе не обходится без несчастных случаев — вывихов, разрывов связок, переломов, но Жюльетту они не останавливали. Она всегда улыбалась, как и подобает танцовщице, даже если боль застилала глаза. Я считал это вызовом, только не понимал, кому она его бросает. Вероятно, мне. Гордости в ней не убавилось; именно гордость заставляет прятать боль, которую я чувствую в ее отведенном взгляде и в фальшивой робости движений. Девочку свою Жюльетта любит, чтобы защитить ее, пойдет на все.

Странно, но я никогда не представлял мою Эйле матерью. Думал, эта кабала ей не по нраву. А малышка хорошенькая, у нее взгляд Эйле, а за детской неуклюжестью уже видна девичья грация. Норов тоже от матери: когда подсаживал на лошадь, кроха укусила меня так, что на руке отпечатались ее зубки. Кто твой отец, девочка? Любой из случайных попутчиков Эйле — крестьянин, торговец, священник.

Или я? Ради девчонки надеюсь, что нет: у меня дурная кровь, дрозды — дурные родители. И все-таки я рад, что она в надежных руках. Когда я спускал ее с лошади, малышка пнула меня под ребра и цапнула бы снова, не удержи ее Гизо.

— Хватит! — строго сказал я.

— К маме хочу!

— Она придет.

— Когда?

— Довольно вопросов! — вздохнул я. — Ну, будь умницей, слушайся месье Гизо, он пирожное тебе купит.

Девчонка как зыркнет на меня! По щекам текли слезы, но явно от гнева, а не от страха.

— Черный ворон! — закричала она и пухлыми пальчиками сделала рогатку. — Пропади, черный ворон, пропади пропадом!

«Ну вот, пятилетняя кроха порчу навела, — думал я на обратном пути. — Только этого не хватало!» Не пойму, зачем детей рожают? Карлики сговорчивее и куда забавнее. Но девчонка храбрая, кто бы ни был ее папашей. Неудивительно, что Жюльетта души в ней не чает.

Откуда вдруг эта досада? Любовь Жюльетты — это ее слабость и мой козырь. Бескрылая моя хочет меня обмануть. Она манит, точно бекас охотника, пытается от гнезда отвести. Она изображает дурочку, не отходит от сестер или пропадает на солончаках, понимая, что ни при свидетелях, ни на безлюдной пустоши я к ней не приближусь. Двадцать четыре часа. Я-то рассчитывал, что за сутки она ко мне придет. Упрямство — ее второе «я», которое и злит меня, и забавляет. Пусть я порочен и развращен, но строптивость ее обожаю и, покорись она безропотно, огорчился бы.

У меня уже есть союзницы: сестра Пьета, которая глаз на меня не поднимет; чахоточная сестра Альфонсина, которая ходит за мной, как собака; сестра Жермена, которая меня ненавидит; сестра Бенедикт, которая не может не сплетничать. Для начала любая из них сойдет. А еще Антуана. Пугливой овцой пасется она у кухонной двери. Я поглядываю на нее, из этой толстухи может выйти помощница. Изабелла отправила Антуану работать в сад. Видел я, как толстуха копает — с непривычки щеки раскраснелись. Келарем назначили другую — тощую, дерганую, с затравленным взглядом. Все, конец сладким пирожкам. Конец походам на рынок. Конец дегустации запретного вина. Руки у Антуаны полные, красные, а ноги при такой дородности чересчур изящны. В ее внушительных формах есть что-то материнское, щедрость и широта души, взлелеянные на кухне средь жаркого и колбас. Куда их излить теперь? Буквально за день ее щеки утратили былую пухлость, у кожи появился нездоровый блеск. Заговорить со мной Антуана не смеет, но ей явно хочется, по глазам вижу.

Вчера вечером Антуана принесла мне еду, и я невинно поинтересовался, чем ужинали сестры. «Картофельным супом, — ответила она, не поднимая глаз. — Но для вас, mon père, есть кое-что повкуснее. Отведайте, монсеньор, чудесный пирог с голубями, красное вино и персики из нашего сада. Жаль, мало их уродилось, лето засушливое». Во взгляде толстухи читалась мольба. Ах ты, потвора! Думаешь, я ничего не понял? Картофельный суп, как же! Да у тебя чуть слюнки не потекли, когда заговорила о вине да персиках. Кому-кому, а Антуане страсти совсем не чужды. Куда же их излить, раз единственный канал перекрыли?

Один день поста приглушил неуемное добродушие Антуаны. Она выбита из колеи и подавлена, а от мрачной подавленности до злобы рукой подать. Она почти готова стать моей помощницей. Еще день, и толстуха поймет, что у нее отняли. Она не так сообразительна и расторопна, как хотелось бы, но вполне подойдет.

Начать с чего-то надо.

17. 20 июля 1610