— Ну во-от. Помните, как в этом анекдоте?

И понеслось — про Брежнева и Пельше, про сиськимасиськи и женитьбу чукчи на француженке, про Чапаева и грязные носки, про мыло банное «По ленинским местам». Рассказав очередную байку, водитель первым хохотал и спрашивал: ну как, смешно? Я машинально буркал «да, конечно», пытаясь параллельно думать: мне же было велено решить вопрос о главном; безуспешно.

Наконец, устав от анекдотов, водитель перешёл к серьёзным темам и понизив голос, доверительно спросил:

— А говорят, что у Брежнева жена — еврейка. Никогда не слышали об этом?

— Нет, не слышал. А какая разница?

— Что значит: какая разница? Какие вы странные вещи говорите… Нет, ну что за музыку передают. Говно сплошное. По радио просто нечего слушать. Ваще.

— Да, тут про Высоцкого не скажут.

— Уважаете Высоцкого?

— Уважаю.

— И я. Настоящий мужик. Особенно эта мне нравится: скала-ла-зачка моя — гуттаперчивая…

— Тоже еврей, между прочим, — злорадно засмеялся я.

— Не надо так шутить, — обиделся водитель.

— Я не шучу. А вы знаете, что он умер?

— Высоцкий умер? — водитель отпустил руль, машина вильнула. — Когда?!

— Вчера.

— По вражескому радио сказали? Не, ну ё-моё, ну ёжкин кот, ну что это такое. Горбатишься с утра до вечера, а главного-то и не знаешь. Точно говорю, они его убили. На-вер-ня-ка.

— Кто же эти они?

— Они — это они. Сами должны понимать.

7

К счастью, Муся оказалась дома. Но встретила меня насторожённо и почти испуганно:

— Проходи в столовую, я сейчас.

За столом, покрытым бежевой парадной скатертью, сидел незнакомый подросток лет пятнадцати, неряшливо постриженный под ноль, в серой линялой рубашке навыпуск и грубых рабоче-крестьянских штанах. Перед ним на фарфоровой белой тарелке лежал кусок дефицитного торта «Птичье молоко», в резной хрустальной вазочке разноцветной горкой высились конфеты «Белочка», «Трюфель» и «Мишка на Севере». Почему-то несколько конфет лежали отдельно, на краю стола. Мальчик дожёвывал торт и держал наготове заранее развёрнутую «Белочку». Увидев меня, он мигом запихнул конфету в рот, промычал: жастуте, — и торопливо запил молоком. Над губой образовались белые усики. На стакане остались шоколадные следы.

В глубине квартиры раздались звук спускаемой воды и торопливые шаги. Видимо, до моего прихода Муся стеснялась сходить в туалет. Что же за парень такой, если она его стыдится?

— Знакомьтесь, Алексей Арнольдович, это Коля, — сказала она как чужая, учительским голосом. — Мы с Колей в Лужниках познакомились, правда, Коля?

— Правда, — подтвердил подросток, успевший дожевать и торт, и «Белочку». — Тётя Муся провела меня на лёгкую атлетику. Хотите конфетку? — Он с простодушной и хитрой улыбкой протянул мне шоколадный трюфель.

Я отказался:

— Не хочу, спасибо, — но подросток сделал огорчённое лицо, и пришлось согласиться.

Коля просиял от счастья и немедленно всучил мне невесомую обёртку; конфеты внутри не было.

— Попались, попались!

— Старый детсадовский фокус, — обиделся я.

— Коля, посиди тут, мы сейчас вернёмся. — Муся посмотрела на меня со значением; мы прошли в её комнату.

— Это что ещё за юное дарование? — прошипел я сердито. — Где ты его откопала?

Она прижала палец к губам.

— Тс-с, говори шёпотом. Он не должен услышать. Ни в коем случае, понимаешь?

— Да куда уже тише?

— Понимаешь, сегодня атлетика — Олизаренко и Слупеняк…

— Кто?!

— Неважно. Ты их не знаешь. В спорте это примерно как… не знаю кто. Как Гегель и Кант.

— Ха. Ха. Ха.

— Не перебивай меня, я же тебя не перебивала? — окрысилась Муся. — В общем, подхожу с друзьями к контролёру…

— С друзьями — это с Феденькой?

— Иди ты. А там толкутся эти пятеро. Пострижены под ноль. Одеты сам видел как, смотреть стыдно. И бросаются к прохожим: а вы нас не проведёте? Мы из детдома, у нас денег нет. Кто огрызнётся, кто руками разведёт. Они к следующему: тяф-тяф, меня, меня! Просто слёзы наворачиваются. — Муся сглотнула комок. — Я своих ребяток грабанула, забрала контрамарки, а этих ласковых телят — провела. И один ко мне так прилип, так прилип, под ручку нежно берёт, прижимается, в глаза заглядывает… «А вы меня домой к себе не сводите? Я так люблю домашнюю еду». Тяф-тяф, тяф-тяф… — Глаза у неё округлились.

— Телята не тяфкают. По крайней мере, мне об этом в школе рассказывали.

— Ты же не грубый, Котя, тебе не идёт, прекрати. Я не могла ему отказать. Вот, привезла, покормила.

В дверь деловито постучали, с хорошо рассчитанным укором. Муся вскинулась, испачкала платок потёкшей тушью и торопливо отворила дверь.

— А куда вы ушли? — Коля выдерживал правильный тон: извиняющийся и слегка обиженный. — Я уже соскучился. О, какая у вас прекрасная комната. Вы в ней одна живёте? А можно я посижу за вашим письменным столом?

— Конечно, — растерялась Муся и сама отодвинула стул. — Вот, располагайся… — Она уже почти произнесла «и чувствуй себя как дома», но осеклась.

Колю уговаривать было не нужно. Он с удовольствием устроился на стуле, правую ногу поджал под себя, побарабанил пальцами по оргстеклу, повторяя чьи-то жесты: то ли завуча, то ли директора.