Читаем Битва за рай полностью

Я глубоко вздохнула и, чувствуя, что от мюсли и рисовых хлопьев, которые я только что съела, сил у меня прибавилось, начала подробно описывать всё то, что мы видели на территории ярмарки. Кевин и Корри время от времени подсказывали детали, которые я упустила, но это началось лишь тогда, когда я добралась до рассказа о саде за домом миссис Александер, тут мне стало совсем плохо. Я не могла ни на кого смотреть, просто уставилась на коробку из-под мюсли, потом взяла её и начала мять, скручивать. Мне было трудно поверить в то, что я, обыкновенная Элли, самая обыкновенная, только что убила трёх человек. Это было слишком трудно для меня, мой ум отказывался это осознавать. Когда я позволяла себе эту мысль — «я убила трёх человек», — меня переполнял ужас. Я чувствовала, что моя жизнь навсегда искалечена, я уже никогда не смогу быть нормальной, прежней и на всю остальную жизнь превращусь в пустую скорлупу. Элли может ходить и разговаривать, есть и пить, но внутри все её чувства обречены на то, чтобы иссохнуть и умереть. Я даже не особо думала о тех солдатах как о людях: просто не могла, потому что у меня не было к ним никаких чувств. Я даже их лиц толком не рассмотрела. Не знала их имён, возраста, из каких они семей или земель, не представляла, что они думали о жизни. И я до сих пор не знала, откуда они к нам явились. Поэтому те солдаты едва ли существовали для меня как реальные люди.

Я постаралась рассказать обо всём как сторонний наблюдатель, точно читала историю, написанную в книге. В исторической книге о каких-то других людях, не обо мне. Но мне было стыдно за то, что произошло, я чувствовала себя виноватой.

При этом я боялась и прямо противоположного: что если я представлю историю с сенокосилкой как некий подвиг, то остальные, в особенности мальчики, тут же почувствуют себя такими, знаете, мачо и начнут себя вести по-геройски.

А я не хотела превращаться в Рэмбо, я хотела оставаться собой, быть просто Элли.

Но их реакция оказалась не той, какую я ожидала. Уже в середине рассказа Гомер сжал мои руки своими большими тёмными ладонями, что помешало мне терзать коробку из-под мюсли, а Корри придвинулась ближе и обняла за плечи. Фай слушала, не сводя глаз с моего лица, приоткрыв рот, как будто не могла поверить в то, что слышала. Кевин сидел с мрачным видом. Не знаю, что уж он думал, но наверняка не собирался издавать воинственные крики или вырезать метки на своём ремне, чего я почти боялась.

Когда я закончила, все долго молчали.

   — Вы, ребята, отлично справились, — сказал наконец Гомер. — И не надо так мучиться. Это война, и обычные правила теперь не действуют. Те люди вторглись в нашу страну, захватили в плен наших родных. Из-за них умерли твои собаки, Элли, и они пытались убить вас. Моя греческая половина это прекрасно понимает. С того самого момента, когда они покинули собственную страну, чтобы явиться в нашу, они знали, что делают. Именно они первыми нарушили правила, не мы.

   — Спасибо, Гомер, — пробормотала я.

Он действительно мне помог.

   — А с вами что было? — спросил Кевин.

   — Ну... — начал Гомер. — Мы сначала быстренько проехали по Хани-стрит. И чем дальше мы забирались в город, тем приходилось быть осторожнее, поэтому мы уже двигались медленнее. Но ничего не случилось, пока мы не добрались до угла Мэлдон и Уэст. А там что-то происходило. Думаю, какое-то столкновение — там были две полицейские машины, перевёрнутые набок, и какой-то грузовик, он врезался в дерево. И везде были рассыпаны кассеты, сотни кассет. Но никаких трупов или чего-то такого.

   — Кровь, — напомнила Фай. — Просто море крови.

   — Ну да, мы думаем, это была кровь. Много тёмных пятен. Но там ведь ещё и масло, и бензин были вокруг разлиты... в общем, полный кавардак. Так что мы пробрались мимо потихоньку, а потом поехали по Джубили-парк. Мы хотели добраться до Баркер-стрит, но там, вообще-то, черт знает что творилось. Как в телевизоре, когда показывают американские бунты. Во всех магазинах — разбитые витрины, всё разбросано по дороге и тротуарам. Похоже, те ребята там отлично повеселились.

   — Наверное, подумали, что сейчас Рождество.