Кто-то (или что-то) вдруг не захотело, чтобы у крепости появились свои маги? Но зачем убивать? Любой Дом вправе был вернуть под свой кров кадета, если у того вдруг объявились способности к магии. Право это никогда и никем не оспаривалось – не было безумцев, желающих восстановить против себя всю Лигу Магов. Ван-Ай пришёл в Крепость из дома Мин, Дор-Си – из Дома Эрарту. Оба дома – союзники с давних времен, прежде не прочь были на пару разорить соседа послабее, но сейчас времена спокойные. Бумажная нынешняя империя или нет, но междоусобиц не терпит. Поэтому приходится простой продукт иметь, чтобы обменять на золото. Любой из этих Домов с радостью забрал бы нарождающегося мага, ещё бы спасибо сказал за ласку и заботу. Враги этих домов? Да, враги могли бы. Есть ли среди врагов дома Мин и Эрарту могущественные маги? Тут нужно поработать. Хотя маг, способный сотворить такое, должен быть очень могущественным. Кто-то уровня Ин-Ста. Мы-то думали, что повывелись такие маги.

Или это была магия негуманоидная?

От продуктивных размышлений его оторвал вестовой:

– Доблестный рыцарь, в замок явился путник.

– Замечательно.

– Он, вернее, она, настойчиво просит встречи с вами.

– Да? – с сомнением проговорил Фомин. Его знали многие, и приходили порой с милыми пустяками: похлопотать о займе, крохотном, в десяток-другой марок – для создания трансмутатора. Купить древний свиток с тайными тропами в Навь-Город, по ним ещё прапрадед ходил искать сокровища, да повстречал на пути Зубастого Выпозка, но что Выползок доблестному рыцарю? Сейчас досужий визитер был бы некстати.

– Прими, душа моя, уважь старика, – дребезжащий голос раздался сзади.

Фомин обернулся. Старик в пурпурной тоге непринужденно стоял у окна, снисходительно глядя на рыцаря.

– С кем имею честь?

– Видение пред тобою, морок. Но прошу всерьёз, потом благодарить будешь, – и старик неспешно исчез – сначала поблек, выцвел, потом стал полупрозрачным, а потом и вовсе сгинул.

Вестовой ошеломленно смотрел на пустое место.

Фомин вздохнул.

– Проси, чего уж там.

II

Тревога, разлитая повсюду, вдруг собралась в одном месте. Так и болезнь порой долго блуждает, прикидываясь то простудой, то головной болью, то ломотой в костях, пока однажды не явится злой опухолью, пожирающей и плоть, и душу.

Старуха задумалась. Болеет-то не она. Можно сделать вид, что ничего не заметила. Отвернуться, и беда пройдет мимо. Только перед кем вид делать? Перед собою?

А польза в чём? В покое. Но покой без воли отдает могилой. Некоторые прямо в гробах и спят. Всегда готов! Ко всему. В свинцовом храниться, в хрустальном любиться, в еловом провалиться.

У неё – полный гардероб. Все перепробовала: и березовый, и дубовый, и даже палисандровый. «И саван, словно сарафан, под ноги девичьи скользнул…» Кто же это сказал? Забыла. Забывать она не может, если только сама не пожелает. Получается – пожелала. Захочет – и опять вспомнит, только зачем? Вспомнить, а потом считать, сколько веков назад он умер? Ещё одна река грусти и сожаления. Стоишь на берегу, а прочь, в никуда уходят друзья, любимые, дети, внуки, правнуки правнуков – и конца этому не видно.

Вот и сейчас выбор богат – лечь по-стариковски на печку, да смотреть, как кот будет мышей ловить. Кот – существо простое. Видит мышь – ловит, нет – сторожит норку. У неё не мышь, иной противник. Собираться на собственную охоту пора. Собственную – потому что она будет и охотницей, и дичью. Весело-то как! Особенно первый раз. А хоть и десятый! Раз в сто лет отчего ж не развлечься? Тряхнуть стариной, чтоб осыпалась, смести и в печку… Или просто в мешочек, для Аптеки Волшебный Снадобий: «старость вековая, три унции». А самой омолодится до возраста желания, только горячее сердце спрятать в каменное яйцо, каменное яйцо в летучую утку, летучую утку в огненного волка, а огненного волка пустить на солнечную сторону Меркурия. Хватит. Была у неё, помнится подружка (не забыла, знать, не самая близкая!), вместе галантный век создавали, на свой вкус. Подружка и мужа убила, и племянника, и даже сына с того света достала – всё ради власти над людьми. Ей же интересней была власть над собою. Молодость знает, старость может, и вообще нет ни старости, ни молодости. И не было никогда.

«Как так – без молодости? Мне нужна молодость, иначе все – ни к чему»

Подружка в своих стремлениях преуспела. Милая Фике, поменялась ли бы ты со мною судьбами сейчас? Теперь бы у тебя была вся молодость мира – но только у тебя одной.

Но ведь и вся старость тоже?

И вся старость. Только, знаешь, настоящая старость начинается после первой тысячи лет.

Но об этом мы поговорим потом.

Она оглянулась. На тарелке лежало одинокое яблоко. Быть ему молодильным!

Надкусила, чувствуя, как кислый сок сводит челюсти. То ещё яблочко, лесное, дикое.

Яблонька, яблонька, укрой меня своими ветвями…

И яблоня, и яблонька, и остальное – реквизит. Дань традициям. Бессмысленная дань, но убери традиции – что останется?

Гробы повапленные.

Она не заботилась об одежде, обуви, чего-чего, а подобного добра она не хранила. Придумает, если захочет. Придумает буквально.