Читаем Биохакер полностью

Трое безмолвствовали, поэтому ей пришлось говорить за них. За сына она молчала – он и при жизни не сказал ни слова, но от его присутствия всегда становилось хорошо и спокойно. Он умел изъясняться без помощи языка, он говорил не только с ней, но и со свирепой, наполненной монстрами чащей, – и монстры переставали быть монстрами, и чаща делалась прозрачной и светлой обителью. С Алексом и с третьим приходилось спорить: жалкий спор, потому что оппоненты не удостаивали ее возражениями. Алекс просто смотрел бледно-голубыми глазами, холодными, как небо, с которого бессловесно улыбался третий. Потом оборачивался спиной и уходил, и на спине его алели две жуткие раны. Тогда третий беззвучно смеялся, и Саманте приходилось затыкать уши, но даже с заткнутыми ушами женщина слышала смех.

Так продолжалось три дня – вплоть до прошлого вечера, до того момента, когда из лесу показались псы. Если бы Саманта была одна, она просто легла бы на снег и позволила пытке закончиться. Однако с ней рядом оказалось другое живое существо, маленькое и загнанное. Следовало его защитить, а потом уже думать о себе. Девочка помогла Саманте вырваться из сна – но, как выяснилось этой ночью, не окончательно. То ли от удара и последовавшей контузии, то ли оттого, что все силы ушли на бег, сон застал ее беззащитной и поглотил без остатка.

На этот раз в нем не было третьего. Вместо третьего наверху катилось багровое, валящееся за дальний лес солнце. До леса тянулся галечный пляж. Галька сверкала, как слюда, и скрипела под ногами Саманты. Те, что шли по обе стороны от женщины, шагали бесшумно. Справа шел ее сын, и горло его было разорвано, а из раны непрерывно струилась темная кровь. Слева вышагивал Алекс. И в этом сне он не молчал. Напротив, говорил так много, что Саманта уже начала сомневаться, действительно ли видит сон.

Для начала, обернувшись к ней, Алекс сказал:

– Я понял, что он мой сын, как только ощутил вкус его крови. К сожалению, у Гморка очень острые зубы и сильные челюсти. Извини. Я ничего не мог сделать. А потом ты убила меня, и я не успел объяснить…

– Я убила не тебя, – ответила Саманта. – Я убила чудовище.

Алекс усмехнулся. По лицу его скользили багровые отсветы. В этом пожарном зареве рыжие от природы и от пролившейся крови волосы Алекса горели, как огонь.

– Знакомая отговорка. Все вы говорите так. «Я не убивал Мирру, я прикончил чудовище», – передразнил он кого-то неизвестного. – Чушь. Пора бы уяснить, что человек и есть чудовище. Смешение ангела и зверя, все выси и все бездны в одном существе. «Он вместилище скверны и чистый родник, он ничтожен, и он же безмерно велик» – так, кажется, старина Хайям говорил о нашем племени. Тот, кто не хочет этого признать, ведет себя как ребенок, от страха прячущий лицо в ладонях. Тот, кто хочет убить чудовище в себе, просто оскопляет себя, лишает половины души…

– Не все бездны, – тихо возразила Саманта.

– Что?

– Не все бездны, – уже уверенней повторила она. – Есть такие, после которых человек не имеет права называться человеком.

Алекс пожал плечами.

– Хорошо. Не все бездны, – согласился он с неожиданной покладистостью. – В любом случае я хотел поговорить не об этом. Я хотел извиниться за то, что его… – Тут он кивнул направо, где размеренно и мертво вышагивал ее сын. – …убил. Если бы я знал, кто он такой, поступил бы иначе. Но тебя все равно следовало от него избавить.

– Зачем? – тихо и горестно пробормотала Сэми.

– Затем, что ты шесть лет провела во сне – а твоим мозгам и таланту можно было найти гораздо лучшее применение.

– Ты не можешь об этом судить.

– Кое в чем могу. Сладкий пароксизм материнства, в котором ты застыла… Я видел мадонн итальянских мастеров. У них очень довольные и очень тупые лица.

– Их лица светятся…

– Животным довольством, – перебил Алекс. – Если уж говорить о мадоннах, то мне куда ближе православные иконы. На лицах православных Богородиц запечатлено горе, знание жестокой судьбы их сына. Знание, которое всегда лучше неведения…

Они все шагали на закат, к черной гребенке леса, но лес не приближался. И это было хорошо, потому что в лесу таилось страшное – может, стая канивров, а может, и что-то похуже. Мертвый человек-олень уже не мог никого защитить от свирепости этой чащи. А Алекс не замечал опасности и шагал широко и уверенно. Или, может, это потому, что он тоже мертв?

– Помнишь, я сказал тебе – кажется, дважды, – что великий ученый никогда не соперничает с людьми, – продолжил Алекс. – Только с тем, кого на самом деле нет…

– Почему ты уверен, что его нет?

Алекс обернулся к ней. Его голубые глаза смеялись.

– Я ведь умер. Уж кому бы и знать, как не мне. Нет никакого суда, никакого света во тьме… Хотя бы ради того, чтобы выяснить это, стоило умереть.

– Умирать вообще не стоит, – возразила Саманта.

– В этом ты права, – кивнул он. – Так вот… для того, чтобы соперничать с этим, несуществующим, надо доводить каждое дело, каждый эксперимент до конца. И надо постоянно повышать ставки. Жизнь может оказаться недостаточной ставкой в этой игре…

– А что ценнее жизни?