Читаем Билли Батгейт полностью

К тому времени, что мы добрались до машины, мы уже обсохли, но одеваться было все равно неприятно, будто надеваешь одежду на сильные солнечные ожоги; от нас пахло болотной тиной и лягушками, несколько миль мы ехали, не откидываясь на спинки сидений; добравшись до мотеля, мы сняли номер и вымылись вместе под душем, намыливая друг друга большим куском белого мыла, потом легли на кровать, и она свернулась калачиком около меня, положив мою руку себе на плечо, и этим уютным жестом создала, быть может, миг самой проникновенной интимности между нами, будто каким-то сказочным образом она стала моей ровесницей, подружкой, столь же страстно, как и я, мечтающей о повзрослении; нас отделяли друг от друга только телесные оболочки да длинная, полная ужасных сюрпризов жизнь впереди. Меня охватило чувство боязливой гордости. Я знал, что никогда не смогу обладать женщиной, которой обладал мистер Шульц, точно так же, как он сам не обладал женщиной Бо Уайнберга, потому что она маскировала свои следы, не оставляла после себя никакой привычки, приспосабливалась к обстановке, меняя свои настроения с каждым новым гангстером или мальчишкой; она никогда не напишет воспоминаний, даже если и доживет до глубокой старости; она никогда не расскажет о своей жизни, поскольку не нуждается ни в чьем обожании, поклонении или симпатии, поскольку все суждения, включая и суждения о любви, выражаются на языке самодовольства, который она так и не удосужилась освоить. Вот почему в том номере мотеля я чувствовал себя ее истинным защитником; она дремала на моей руке, а я следил за мухой, метавшейся под крышей нашего коттеджа; и вдруг понял, что Дрю Престон могла даровать только отпущение грехов, именно это вы получали от нее, а не совместное будущее. Было совершенно ясно, что такая проза, как спасение наших жизней, ее заинтересовать не могла, так что мне придется заниматься этим одному и за двоих.

Остальную часть дня мы ехали по Адирондакским горам; наконец горы пошли на убыль, земля стала приобретать более обжитой вид, и ближе к вечеру мы въехали в Саратогу-Спрингс и покатили по улице, которая имела наглость называться Бродвеем. Но, присмотревшись, я заметил и кое-что утешительное, город был похож на старый Нью-Йорк, а точнее, на то, как, по моим представлениям, должен был выглядеть старый Нью-Йорк; были там приличные магазины с нью-йоркскими названиями и полосатыми тентами, закрывающими витрины от косых лучей заходящего солнца; пешеходы на улицах не чета онондагцам; фермеров среди них не было вообще, машины на дорогах тоже были классными, некоторыми управляли водители в униформах; люди, вполне определенно принадлежащие к зажиточным классам, сидели на длинных верандах отелей и читали газеты. Мне казалось ужасно странным, что никто не нашел лучшего занятия на вечер, чем читать газету, но только до тех пор, пока мы не поселились в своем отеле «Грэнд Юнион», самом красивом, с самой длинной и широкой верандой; один мальчишка-посыльный отнес в номер наши сумки, другой отогнал на стоянку машину, и тут я увидел, что все читают газету под названием «Программа скачек»; на стойке около администратора лежала целая кипа этих газет с завтрашней датой и тотализаторным бланком. И никаких новостей, кроме лошадиных, в этой газете не было, — в августе в Саратоге никто ничем, кроме лошадей, не интересуется, и газеты с этим считались, публикуя исключительно статьи о лошадях и лошадиные гороскопы, будто землю населяли только лошади да горстка эксцентричных чудаков, собравшихся вместе с единственной целью — почитать о лошадиных делах.

Оглядев холл, я обнаружил парочку человек, интерес которых к лошадям был, скорее всего, притворным; эти двое плохо одетых людей сидели на соседних креслах и лишь поглядывали в газеты. Дежурный узнал мисс Дрю и обрадовался, что она наконец приехала; они уже начали беспокоиться, сказал он с улыбкой, и я понял, что у нее здесь заказан номер на весь месяц лошадиных бегов, причем не важно, приезжает она на бега или нет; сюда в это время года она бы явилась и без разрешения мистера Шульца. Мы поднялись в грандиозные многокомнатные апартаменты, которые сразу показали мне, насколько скромные и скудные услуги предоставлял нам отель «Онондага»; на кофейном столике стояла корзина фруктов с карточкой от администрации отеля, а в баре — поднос с бокалами и бутылями белого и красного вина, ведерко со льдом, четырехугольная бутылка с небольшой цепью, на этикетке которой было написано БУРБОН, еще одна такая же бутылка с надписью ШОТЛАНДСКИЙ и бутыль синего стекла с сельтерской водой; из длинных окон на пол почти отвесно падал свет, большие, медленно вращающиеся лопасти вентилятора, свисавшего с потолка, охлаждали воздух, кровати были необъятные, а ковры — толстые и мягкие. Как ни странно, но эта обстановка уронила мистера Шульца в моих глазах, потому что от него она никак не зависела.