Билл захлопнул дверцу кэба, сказав напоследок:

– Пока! Письмо не потеряйте.

– Нет, нет, – ответила Флик. – Пока.

Билл постоял у ресторана. Кэб свернул на Шафтсбери-авеню. Из окна помахала ручка.

Тот же кэб еще не доехал до Ковентри-стрит, когда та же ручка снова высунулась. На сей раз она держала обрывки письма. Разжавшись, она швырнула их на дорогу и скрылась.

Пароход «Гомер» стоял на стапеле, готовясь к своему плаванию. Палубы и проходы были запружены пассажирами и провожающими. Флик, опершись на перила, глядела вниз, на воду; Билл глядел вверх, на чаек. Беседа как-то разладилась, оба смущались.

– Скоро отплывете, – сказал Билл, чтобы хоть что-то сказать.

Чайки метались по синему небу, голося, как котята.

– Говорят, кораблик – высший класс, – заметил Билл.

– Да?

– Удобно будет.

– Да.

– Они тут очень стараются.

– Это хорошо.

Билл не совсем понял, обрадовал его или огорчил крик «На бе-е-рег!», который кладет конец тяжкому обряду «провожания». Вроде бы все шло прекрасно, в дороге они болтали, да и здесь Флик была совсем веселая, так на тебе – нахмурилась, молчит, едва отвечает…

– Я думаю, мне пора, – сказал Билл.

– Да, наверное.

– Надеюсь, скучать тут не будете.

– Спасибо.

– Смешно, честное слово! Сколько лет в Америке не были.

– Да.

– За Бобом я присмотрю.

– Спасибо.

– Ну, я пошел.

– Да.

Чайка пронеслась так близко от его лица, что он отдернулся и нервно засмеялся.

– Сколько народу, а?

– Да.

– Друзей, наверное, провожают.

– Очень может быть.

Голосом страдающей сирены стюард призвал сойти на берег

– Вот что, – сказал Билл, – я пойду.

– Да, идите.

– Ну, пока.

– Пока.

– Письмо не потеряете?

– Какое?

– Как это какое?! К Алисе.

– А, да!..

– Она вам так поможет!

– Да?

Они подошли к трапу По нему; как пчелы в улей, двигались люди. Что-то было такое в этом зрелище, отчего Билл внезапно опечалился. Он взглянул на Флик. Ему стало как-то больно – все-таки, она уж очень маленькая на таком большом пароходе…

– Ах ты, Господи! – воскликнул он. – Как я без вас останусь? Квартира не квартира, если вы не сидите в кресле. Будем там сидеть со старым Бобби…

Он замолчал. У Флик задергалось лицо. Она нетерпеливо вытерла глаза платочком.

– Что ж это… – начал он.

– Я… я из-за Боба, – Флик протянула руку. – Пока. – И она исчезла.

Билл постоял, глядя на скрывшую ее толпу.

– Вот это да! – пробормотал он. – Как она любит эту собаку!

И он спустился на берег, погруженный в думы.

Глава XII

К мистеру Парадену пришли

1

Если верно, что Действие придает нашей жизни особую пряность, то не менее верно и другое – временами ее полезно разбавить капелькой Бездействия. А посему, после бурных – а порою и буйных – сцен, которые автор вынужден был привести, дабы сохранить целостность повествования, приятно будет пересечь Атлантику и немного отдохнуть в жилище ученого анахорета. Через месяц после того, как Фелисия Шеридан отплыла в Америку, мы вновь оказываемся в доме мистера Кули Парадена на Лонг-Айленде, в мансарде, выходящей окнами на залитый солнцем сад. В той самой мансарде, где занимается приемный сын мистера Парадена, Гораций. Мы входим в ту минуту, когда мистер Шерман Бэстейбл преподносит питомцу урок французского.

Да. Несколько недель назад мистер Бэстейбл решительно объявил, что не останется и за миллион; но человек, приклеенный к шляпе, не отвечает за свои слова, и может отказаться от них под влиянием ножниц, теплой воды и доводов разума. Через полчаса после того, как шляпу отделили от его волос, мистер Бэстейбл, поначалу не желавший слушать о миллионе, настолько остыл, что поддался на лишние пятьдесят долларов в месяц. Соответственно, мы вновь видим его на посту.

Однако нынешний Шерман Бэстейбл сильно отличается от себя прежнего. От восторженной приветливости не осталось и следа. Теперь это подозрительный деспот, которому мистер Параден велел не церемониться с подопечным; и вот, как было велено, он ожесточил свое сердце.

В данную минуту он как раз демонстрировал происшедшую в нем перемену. Видя, что Гораций засмотрелся на залитый солнцем сад, педагог грохнул кулаком по столу.

– Будешь слушать? – заорал он. – У тебя в одно ухо…

– Ладно, ладно, – печально отвечал Гораций. Эти вопли раздражали его все больше и больше. Вольное дитя подворотен тяжело воспринимало дисциплинарные меры; порой ему казалось, что мистер Бэстейбл перенял худшие черты покойного Саймона Легри [8]. Он оторвал взгляд от лужайки и широко зевнул.

– Прекрати! – заорал наставник.

– Ладно.

– Никаких «ладно»! – гремел злопамятный учитель, который при виде питомца мгновенно вспоминал клей. – Когда я к тебе обращаюсь, говори «да, сэр», четко и уважительно.

– Да, сэр, – буркнул Гораций.

Ревнитель дисциплины подметил бы недостаточную четкость и уважительность этих слов, но наставник удовольствовался буквой, или сделал вид, что удовольствовался, и снова перешел к уроку.

– Во французском языке, – произнес мистер Бэстейбл, – перед существительными мужского рода ставится неопределенный артикль un, например un homme – мужчина, un oiseau – птица.