Читаем Библиотекарь полностью

Это была непростительная забывчивость. Ведь не для пустого времяпровождения долгие часы просиживал я у Маргариты Тихоновны, слушая голоса советских скальдов, летящие из черных дыр виниловых пластинок. Оставались считанные минуты, а нужно еще было успеть воспользоваться неразработанной техникой мужества.

Оглоблин махнул на прощанье рукой и вернулся в строй. Я же покрепче сжал рукоять клевца. В метре от меня с топором стоял решительный Голенищев, за ним Цофин, уже приготовивший к поединку два тесака. Вытащили из ножен сабли Зарубин и Кислинг. Тусклым серебром светился клюв латохинского кайла. Акимушкин безмятежно поигрывал шестопером, разминая застывшую кисть.

Напротив переминались семеро павликов – гладкие безликие фигуры, похожие на огромные белые пешки, только с острыми костылями наперевес.

«Мне кажется порою, что солдаты, с кровавых не пришедшие полей, не в землю нашу полегли когда-то, а превратились в белых журавлей, – умственно замычал я. – Они до сей поры с времен тех дальних летят и подают нам голоса. Не потому ль так часто и печально мы замолкаем, глядя в небеса», – я настороженно прислушался к себе – с душой ровным счетом ничего не происходило. В панике я подстегнул новые строчки: «Летит, летит по небу клин усталый, летит в тумане на исходе дня, и в том строю есть промежуток малый, быть может, это место для меня», – но песня немым скулежом метнулась из правого мозгового полушария в левое. Я подумал, что спохватился слишком поздно, но упрямо продолжал заклинать птичье бессмертие: «Настанет день, и с журавлиной стаей я поплыву в такой же сизой мгле, из-под небес по-птичьи окликая всех вас, кого оставил на земле…»

Чахов, смотавший кишки в клубок, вдруг с размаху кинул его в нашу сторону. Павлики рванули с места, как гончие, на бегу поменялись местами, и моим противником оказался совсем не тот боец, которого я примерял к себе. Он был уже почти рядом, когда я до конца уяснил свою задачу в этом поединке. Нахлынувший адреналин согрел, словно глоток спирта, живот счастливо задрожал, и я догадался, что это не страх, а гибельный азарт.

Я видел, Голенищев отступил на шаг, чтобы усилить будущий взмах, и его соперник, стоящий ко мне спиной, сделался идеальной мишенью для клевца. Острый удар штыка между лопаток только подбросил меня к цели. Все-таки Оглоблин постарался на совесть – протектор «белаза» не подвел, выдержал.

Я обрушил клевец на затылок голенищевского врага. Раздался дощатый треск. В следующую секунду будто литая молния пронзила мой сапог и ушла в землю. Рвотная боль плеснула из раненой ноги в голову и помутила ум. Мелькнувший приклад ошпарил свинцом висок, ухо и скулу. Красный звон затопил слух. Я упал, сверху рухнул раскинувший руки павлик. Он беззвучно закричал вывернутым наизнанку ртом, приподнялся на руках и вдруг страшно ударил меня лбом в переносицу, при этом голова павлика почему-то сразу раскололась, из нее, как птица, порхнул в небо вологодский топор, и бой на этом закончился…

Раньше мне было интересно, что такое «потеря сознания». Представлялось состояние сродни кошмару или сну. На деле все было много скучнее. Вначале я просто не существовал, потом появился вместе со светом из большого окна, лежал на спине, и надо мной простирался оштукатуренный потолок.

Я наскоро осмыслил мир и сразу ощутил его первое неудобство: лицо казалось туго спеленатым. Мне с трудом удалось приподнять руку, и я мельком увидел торчащую из предплечья капельницу. Я успел коснуться лица. На ощупь оно было отмороженным и каким-то тряпичным.

Похожий одновременно на ветеринара и агронома усатый мужик в белом халате и докторской шапочке бережно уложил мою руку на место:

– Очнулся, мотоциклист? Ну, с возвращением!

Я понял, что выжил, но особого ликования почему-то не ощутил. Недавний черный вакуум совершенно не казался мне страшным.

– Ой, побегу близких ваших обрадую, – проворковал вдруг над ухом озабоченный женский голос. – Тут же ваша родня съехалась. И дядя, и сестра с мужем, и дед. Извелись уже. Ночь не спали… – белый, как снеговик, силуэт, шлепая тапками, поплыл к дверям.

– Ладненько. А я домой поеду. Устал… – сказал мужик. – Дядя твой ночью всю душу вытряс, ей-богу. Я ему: «Поверьте, – говорю, – я ради коллеги уж постараюсь, сделаю в лучшем виде…»

– Вы тоже библиотекарь? – спросил я половиной рта и похолодел от неожиданности. Мысль, что меня парализовало, вышибла вопрос, каким образом покойный дядя Максим «тряс душу».

– Почему библиотекарь? – ласково удивился мужчина. – Я хирург. Травматолог.

– Травматолог… – шамкающим эхом повторил я.

– Ты ночью к нам в больницу поступил. Кома второй степени… Да не пугайся! По-простому, сотрясение мозга с потерей сознания на пару часов. Тебя сразу в реанимацию, а потом сюда. Дядька твой все сам оперировать рвался, я объясняю ему: «Родственника же нельзя!». Говорю: «Вы не переживайте, сделаем в лучшем виде!». Так что нос у тебя будет как новый, точнее, старый – без изменений! – Он засмеялся.

– А почему рот не двигается?