Я не сомневался, что прагматичная Горн с самого начала уготовила мне роль жертвенного «чтеца». Как же горько я пожалел, что не погиб у сельсовета вместе с остальными широнинцами. Тот, кому суждено быть повешенным, должен молиться на свою веревку и причащаться кусочком мыла, потому что если он вздумает утопиться, он будет тонуть так, что не приведи Господи. Славную и быструю смерть от крюка или топора я променял на бегущую по замкнутому кругу трудовую повинность.

На протяжении многих дней Книгой Радости, как водкой, я глушил страх, дважды за сутки погружая себя в радужное состояние экстаза. Я старался подгадывать с чтением, чтобы финальные страницы совпадали с музыкальным ретро-эфиром. Так эффект от Книги длился почти вдвое дольше.

От беспробудного «пьянства» со мной пару раз случались галлюцинации. То за дверью слышались чьи-то шаги, ржаво скрипел открываемый засов, или же в шахте подъемника раздавался далекий голос покойной Маргариты Тихоновны, обсуждающей с кем-то мое обеденное меню. Она убеждала, что «Алеша с детства ненавидит курицу».

Я понимал, что меня дурачат слуховые миражи, но все равно кричал ей, просил вытащить из бункера. И словно назло, на обед давали макароны и пупырчатую куриную ногу…

Это продолжалось, пока не прислали Книгу Терпения. Подаренное Книгой отмороженное безразличие устраивало меня куда больше – терпение в отличие от радости практически не имело чувственного «похмелья».

Книгу Ярости – «Дорогами Труда» – я намеренно прочел без соблюдения Условий. Я не хотел приводить себя в состояние берсерка. Сражаться было не с кем, кроме того, я боялся повредить себя в слепом бешенстве.

Коротко скажу, что Книга повествовала о рабочей династии Шаповаловых, как из небольшого завода по ремонту сельхозтехники вырос металлургический комбинат с автоматизированным производством, а поселок Высокий разросся в город…

Я ждал седьмую и заключительную Книгу Памяти. В том, что она появится, я не сомневался. Подъемник из кормильца превратился в орудие мучительной пытки. Каждый раз я обмирал, открывая заслонку. После изнурительных волнений кусок в горло не лез, случалась и нервная рвота. Только искусственное терпение спасало.

Я не задавался вопросом, каким, собственно, образом старухи засадят меня за Книги. Механизм принуждения был очевиден. Когда заглохнет подъемник, перед Алексеем Вязинцевым встанет достаточно простой выбор: околеть от голода или сделаться оберегом Родины. Я лихорадочно набивал ящики стола хлебом.

Разумеется, я сознавал: сколько ни запасайся, сухарям придет однажды конец. Участи чтеца-хранителя было не избежать, я мог лишь оттянуть время, уповая на немыслимый спасительный «авось». Вдруг Книга Силы все-таки оказалась в единственном экземпляре? Что если ослабевшая Горн и четырнадцать старост уже давно умерли? Следовательно, наверху рано или поздно сменится руководство. Новая атаманша пожелает вернуть из подземелья ценнейшие Книги. Им придется договариваться со мной, а я уж поторгуюсь…

Подвешенное состояние было хуже приговора и исполнения. А меня, как нарочно, оставили в покое на три месяца. Закрома ломились. Как скряга, я складывал сэкономленные куски хлеба в кирпичики-буханки – их получалось четырнадцать с половиной. Этого запаса мне хватало до лета, а ленинградским пайком и того больше.

Я скучал. Письменный труд был в сути завершен. Я начал с краткого обзора громовского универсума на основе материалов, почерпнутых из хроник Горн, описал и мой короткий библиотекарский век, славную гибель широнинской читальни, и даже первые месяцы в бункере. Повествование ухватило себя за хвост. Больше откровенничать было не о чем, разве что дополнять уже написанное…

Апрельским или майским утром я открыл заслонку. Сверху на подносе лежала Книга Памяти, внизу судно. Пищи и воды не было.

ХРАНИТЕЛЬ РОДИНЫ