– Итак, решение было принято, и Судьбу разорвали. В клочья, клювами и когтями. Вопли Судьбы разносились повсюду, достигая самых далеких мест, самых высоких сфер, но никто не посмел вмешаться, кроме маленькой храброй мышки, которая в разгар бойни прокралась тихонько сквозь кровь, кости и перья, и выкрала сердце Судьбы, и сберегла его.

Теперь ему кажется, будто по его руке вверх, до плеча бежит мышь. Движение замирает там, где у него сердце, и прикосновение руки к сердцу длится мгновение, а потом отступает. Следует долгая пауза.

– Когда ярость утихла, оказалось, что от Судьбы ничего не осталось.

Рука в перчатке ложится Закери на глаза, темнота делается теплей и еще темнее, голос звучит ближе.

– Филин, съевший глаза Судьбы, обрел великую зоркость, недоступную прежде смертным созданиям. Вече короновало его как Совиного короля.

Одна рука по-прежнему прикрывает глаза Закери, а вторая весомо, но совсем ненадолго накрывает ему макушку.

– Звезды в небесах искрились от радости и облегченья, но Луна преисполнилась скорби.

Еще одна пауза. Долгая, и в молчании Закери слышит дыхание – и свое, и рассказчика. Рука того остается у него на глазах. Запах кожи смешивается с запахом лимона, табака, пота. Ему делается не по себе, и тут рассказ продолжается.

– Итак, Время идет, как ему и положено, а те события, которым когда-то было суждено сбыться, предоставлены случаю, но Случай никогда ни в кого не влюбляется надолго.

Рассказчик подталкивает Закери направо и снова вперед.

– Однако же мир чудно устроен, так что никакой конец – не конец, как бы звездам этого ни хотелось.

Тут они останавливаются.

– Иногда Судьбе удается снова собрать себя воедино.

Скрип открывшейся перед ним двери, он переступает порог.

– А Время всегда ждет, – шепчет голос, согревая дыханием его шею.

Рука, прикрывавшая ему глаза, отступает, позади клацает дверной замок. Щурясь на свет, оглядевшись, он обнаруживает себя снова в лобби, в углу, за пальмой в кадке. Сердце гулко бьется в ушах.

Дверь позади него заперта.

Что-то тыкается ему в лодыжку, глянув вниз, он видит пушистую серо-белую кошку, которая трется о него лбом.

Он наклоняется, чтобы ее погладить, и только тут понимает, что руки его мелко дрожат. Кошку, однако, это нимало не беспокоит. Она позволяет себя погладить, а потом важно уходит в тень.

Закери бредет в бар, все еще как во сне, под глубоким впечатлением от рассказа. Пытается и не может вспомнить, слышал ли его раньше, хотя что-то в нем есть знакомое, словно это миф, который он прочитал, а потом забыл. Бармен смешивает ему еще одну “Утопленницу Офелию”, извинившись, что фенхелевый сироп весь вышел. Он заменил его медом, поверху добавив игристого. С медом гораздо лучше.

Закери озирается, нет ли где женщины-Макса.

Не найдя ее, он сидит в баре с унылым ощущением неудачи и, пытаясь вспомнить все, что с ним случилось за вечер, не может не чувствовать изумления. Пил коктейль с веточкой розмарина, “для памятливости”[2]. Искал кошку. Танцевал с королем чудовищ. Приятно пахнущий человек увел меня в темноту и рассказал там историю. Кошка сама меня нашла.

Он пытается вспомнить, как название того бурбона, который упоминал Годо, и вытаскивает из кармана распечатку билета.

Вместе с распечаткой вытягивается картонка размером с визитную карточку, соскальзывает и падает на пол. Закери ее поднимает, силясь припомнить, кто из тех, с кем он общался за вечер, мог ее дать. Но это не визитная карточка. На картонке две строчки, написанные от руки.

Час ночи. Принесите цветок.

Закери смотрит на часы. Сейчас 12.42.

Он переворачивает картонку.

На оборотной стороне – пчелка.

Сладостные печали

Есть три тропы. Это одна из них

Сколько существуют на свете пчелы, столько и хранители пчел.

Рассказывают, что поначалу был один-единственный пчеловод-хранитель, но поскольку истории множились, возникла нужда в новых.

Хранители появились прежде служителей, прежде стражей. Прежде хранителей появились пчелы и истории. Трепетали крылышками, жужжали.

Хранители появились прежде ключей.

Обычно об этом забывают, поскольку они олицетворяют собой ключи.

Забыт также и тот факт, что когда-то был только один ключ. Длинный, тонкий ключ из железа с позолоченной головкой.

Копий с него сделано сколько угодно, но первый – главный. Копии на цепочках свисают с шей всех хранителей. Ключи так часто бьются им в грудь, что, кажется, впечатываются в нее, металл изнашивается о кожу, оставляя на ней свой след.

Таково происхождение традиции. Теперь об этом все позабыли. Идея отпечатка на коже возникает из-за отпечатка на коже. Связь явлений очевидна, пока смысл ее не выветрится из памяти.

Роль хранителей менялась со временем, больше, чем у других. Служители зажигают свои свечи. Стражи передвигаются незаметно и всегда настороже.