Полторы недели между окончанием школы и письменным вступительным экзаменом по математике проходят в зубрежке и лечении опухших глаз и синяков теплыми компрессами. Провокационный костюм вычищен и повешен в отцовский гардероб над коробкой с кассетами легендарного барда.

«Вот провалишься, попадешь в Сибирь и будешь такое получать каждый день», – могла бы позанудствовать мама, но она молчит. Выпускной бал, так сказать, поставил все точки над «i».

При виде своего отражения в темном окне, в зеркале в ванной или в стеклах нашего гэдээровского полированного серванта меня снова охватывает ярость. В ночных кошмарах мои обидчики присоединяются к двум милиционерам, избивающим свою окровавленную жертву в вестибюле метро «Площадь Революции». Иногда, в нагрузку мне видится несчастный петух, его немигающий глаз и струя черной крови.

Ночь перед экзаменом, назначенным на понедельник, слава богу, обходится без кошмаров. Утром в зеркале я вижу, что глаза мои больше не обведены черными кругами, как у енота. Только желтые следы на месте синяков и ссадин остались – видимо, чтобы я не забывал, какой дорогой ценой заплатил за свои замечательные клеша, и держал ухо востро.

Большая химическая аудитория похожа на греческий театр из «Детской энциклопедии», в котором разыгрывается пьеса, очень далекая от урока реальной жизни, полученного мною у подъезда собственного дома десять дней назад. Актеры – волнующиеся русоволосые абитуриенты, которых мне предстоит обскакать на этом экзамене. Судя по одежде и прическам, большинство из них – приезжие. «Провинция!» – с облегчением думаю я.

Воля моя собрана в кулак. Провал с выпускным сочинением кажется страшным сном. Разум остр, как бритва, кровь холодна. Я открываю экзаменационную тетрадку.

Задачи по математике выглядят пустяковыми. Мы их решали с репетитором несчетное число раз. Вместо трех часов я укладываюсь в час пятнадцать минут, сдаю тетрадку, поднимаюсь по лестнице амфитеатра, иду по темному коридору, уставленному пыльными витринами с химикалиями и какой-то витой стеклянной химической посудой и выхожу из здания на свет божий.

С серого неприветливого неба льется слепящий свет. Рядом с химфаком – двенадцатиэтажное крыло главного здания, где живет Петька. Направляясь домой, я прохожу мимо биофака, где мой друг сегодня тоже сдает математику (там экзамен попроще, чем для химиков), и мысленно желаю ему удачи. Но зачем ему мое сочувствие, при русых-то волосах и таком важном дедушке-декане?

Свою судьбу я узнаю в среду. Оценки за экзамен вывешиваются на карточках, приколотых к большому щиту, похожему на доску объявлений о сдаче квартир в известном южном городке. В каждой карточке два числа: четырехзначный код абитуриента и оценка.

Родители отвозят меня к зданию химфака и ждут в машине. Тускло освещенная комната, доска, толпа русоволосых юношей и девушек. Замирая от волнения, я нахожу свою карточку. На ней две цифры: 1024 и 5. Господи боже мой! Меня приняли! Меня не заберут в армию! Меня не загубят «деды», по крайнем мере, в обозримом будущем! Я не напрасно десять лет учился на круглые пятерки! Я получу диплом химика. Я никогда не стану журналистом. И никогда не буду писать.

Симпатичная еврейская девушка с черными волнистыми волосами рядом со мной вскрикивает от радости. Родители, прослезившись, обнимают ее. Тоже, видимо, золотая медалистка, безнаказанно проехавшая на красный свет. Я бегу к родителям – нет, не бегу, двигаюсь гигантскими прыжками, как в замедленной съемке, почти лечу. Мама с папой нервно стоят у наших малиновых жигулей.

– Взяли! – слышу я свой крик. – Взя-а-а-ли!!!

И на глазах у моих родителей тоже слезы.

<p>83</p>

О, бетонная лестница по ту сторону паспортного контроля в Шереметьево, одного из считанных международных аэропортов нашей империи! Она находится уже за кордоном в первоначальном смысле этого слова, за всем известным железным занавесом. Она ведет в рай – так, по крайней мере, кажется провожающим нам, тем, кто вряд ли когда-нибудь пересечет границу между привычным рабством и манящей, но тревожной свободой.

Те немногие счастливчики, которые потом и кровью заработали право пересечь границу, поднимаются по этой лестнице на второй этаж. Остановившись на ступенях свободы на полпути, они машут провожающим рукой, а потом исчезают, скорее всего, навсегда. Сверхдержава неохотно жертвует ими, как пешками в непостижимой мировой политической игре.

О, как мгновенно меняются переходящие границу! Неужели это те самые униженные и оскорбленные, с которыми мы только что целовались на прощание, впитывая напоследок их черты? Почему их жесты, движения и выражение лиц стали уже такими чужими и незнакомыми, как в западном кино? Разве так бывает? Или нам все это просто мерещится?

Изабелла Семеновна с семьей ожидает своей очереди. Для них этот миг еще не настал. Они прощаются навсегда с друзьями и родственниками, которые не побоялись приехать на проводы и попасться на глаза тайной полиции с ее магнитофонами и фотоаппаратами.