Вечерело, часа через полтора станет темно. И солнце уже скатилось за вершины деревьев. Чудились кругом неясные немые тени... А что за свет горит вон там, у той березы? Да нет, наверное, показалось... С участившимся стуком сердца я шагал и шагал, как заведенный, пока снова не вышел... на ту же самую полянку. И тут впервые мне стало по-настоящему страшно. Вперед дороги нет, назад — в сумерках я не смогу отыскать Прова. Ночевать здесь после увиденного... "Крест может оказаться тяжелым"...

Я замер, не дыша, в надежде различить хотя бы дальний рокот мотора. И услышал  трубный рев каких-то доисторических животных, от которого холод прокатился по спине. Динозавры? Но рев был слышен совсем не там, где я собирался войти в деревню. Уж лучше динозавры, чем ночлег на этой поляне. И я пошел напролом через дебри, продираясь по пояс в зарослях папоротника. И вдруг очутился на хорошо накатанной широкой дороге. Сразу полегчало на сердце. Сначала я прибавил шагу, потом побежал легкой трусцой, и скоро потянулись мимо возделанные лоскуты земли, огороженные жердями. Вот и первые крыши домов показались меж деревьев. Я перешел на неторопливый, а потом и вовсе замедленный шаг.

27.

Я жил в своей возможности, не задумываясь, и поэтому мне все было понятно. Ведь понимать было нечего! Не было ни одного вопроса, на который уже не имелся бы ответ. И не было ни одного ответа, к которому нельзя было бы подыскать вопрос.

Теперь все стало вопросом. Я был ослеплен умным светом и вокруг меня простиралась тьма.

Я остановил возможность, когда был Главконом, сыном Аристона, В день празднества Артемиды-Бендиды, в Пирее, в доме Кефала, приглашенный его сыном Полемархом, я слушал Платона, который был Сократом, но все же оставался и самим Платоном. Сократ отговорил меня заниматься государственной деятельностью, а Полемарх в правление Тридцати тиранов приговорен был выпить яд и уже погиб, так и не дождавшись предъявления обвинения.

Тогда Сократ-Платон говорил о "пещере", в которой сидят узники и рассматривают тени от предметов на стене, пытаясь угадать, что им показывают. Эти тени все узники целиком и полностью принимают за истину. Но есть истинный свет, который и является причиной всего. Надо только найти в себе силы выбраться из пещеры и обратиться к нему.

— Это будет освобождением от оков, — говорит Сократ-Платон, — поворотом теней к образам и свету, подъемом из подземелья к Солнцу. У кого началом служит то, чего он не знает, а заключение и середина состоят из того, что нельзя сплести воедино, может ли подобного рода несогласованность когда-либо стать знанием?

— Никогда! — вскричал я, Главкон.

— Значит, в этом отношении лишь диалектический метод придерживается правильного пути: отбрасывая предположения, он подходит к первоначалу с целью его обосновать; он высвобождает, словно из какой-то варварской грязи, зарывшийся туда взор нашей души и направляет его ввысь.

Я, теперь уже Платон, мысленно поставил точку и взглянул на дисплей суперкомпьютера "Пентюх". Точка стояла правильно, то ли в конце, то ли в начале предложения, хотя сам я все писал слитно, не разделяя слов и предложений. Итак, информация запечатлена на квадратном диске с помощью египетских иероглифов. Срок ее хранения — бессрочный. Работа над "Государством Российским" перевалила за половину.

— Ну, а дальше, дальше! — услышал я возглас и оглянулся.

Рядом, за точно таким же, но совершенно другим, компьютером сидела моя жена — человеко-самка, приятная на вид, правда с огромным животом. Но не беременная она была, а просто скрадывала от меня, не знаю уж какие, дроби. Не скрою, эти отпочковывающиеся дроби человеко-самок как-то всегда отвращали меня от них. Да они, самки, а не дроби, и сами это знали и всегда пытались как-то прикрыть их, дроби, разумеется.

— А дальше, про общность жен?

— Об этом я напишу вчера. Хотя в виртуальном мире и так все жены общие.

— Ну да, это у вас, виртуалов, а у человеко-людей, Платон?

Я не хотел быть Платоном. Я никем не хотел быть. Я еще не выбрал, не решил. И я увернулся от этого имени. И теперь перед нею снова сидел обычный виртуал.

— О, черт возьми! — сказала она. — Ты бы хоть затылок умыл, а то заспался совсем.

Все привычно замельтешило перед глазами, трансформируясь и переливаясь, но я все же успел заметить, как она вынула из "Пентюха" только что намысленный мною четырехугольный диск, сердито ткнула меня раздутым животом в плечо и послала куда-то, но мне было все равно, потому что я все знал, ничего об этом все не зная.

28.