Юго оказался лежащим на спине, всюду вокруг было серое море, и серая губка тумана мокла в нем, опускаясь все ниже. Ощущение теплого взгляда исчезало пугающе быстро. Глаза моря здесь и сейчас были иными. Юго прищурился и вроде бы рассмотрел блик света в зрачке.

— Мрачный прищур у рассвета и кровь на щеке, — прохрипел он, снова с головой уходя под воду.

Рядом плеснуло большое весло. Юго видел широкую лопасть очень отчетливо, и она удалялась, удалялась… Мрак обступил повторно и больше ничей взгляд не смог его отогнать.

Из темноты мир вывернулся наизнанку, в обычное свое положение, с хрустом, плеском и болью. Юго согнулся пополам, передавленный чьим-то коленом без всякой жалости. Горлом хлынула, как полагал сам Юго, кровь, и последний миг жизни стал исключительно близок.

— Во, выправляется, — с удовлетворением и без спешки отметил низкий солидный голос. — А ну мы его еще малость помнем.

Хотелось попросить о снисхождении, но рвота корчила и мяла, вместо слов горло отдавало жижу, соленую и горькую. По спине безжалостно лупили тяжеленной ладонью, перепутав кожу на ребрах с барабаном.

— Помрет, — уверенно изрек тонкий слабый голосок.

— Сдюжит, — соврал низкий и солидный, уже смутно знакомый.

На ребрах еще раз исполнили сложный ритм, напоследок хлопнули особенно звонко и ничуть не больно. Мир перевернулся, палуба оказалась под затылком, а небо — вверху, где ему и положено быть. Правда, большую часть дождя и серости закрывала жутковатого вида голова: косматая, всклокоченная. Лицо казалось смуглым почти до черноты. Одну глазницу, в лучших пиратских традициях, закрывала щегольская кожаная повязка. Серебряной ниткой по ней был вышит открытый глаз, и в нем, как в оправе, крепилась крупная черная жемчужина. Второй глаз, живой, подмигнул Юго.

Сын хозяина ориима испытал острое отчаяние, вдруг уверовав, что море и даже берега его кишат одними лишь пиратами и их прихвостнями! Стоит потерять сознание — и ты уже добыча на чьем-то крюке… И ты бьешься, дергаешься — мелкая рыбеха в соленой воде, кишащей хищниками куда крупнее и зубастее тебя.

— Живо повтори, что плел про серый глаз моря и кровь рассвета, — велел одноглазый, ловко хлопнув по одной щеке, а затем по другой. — Не моги дохнуть! У меня три лодки и две сотни душ, паруса стоят полные, а ты норовишь заблевать палубу ядовитыми пророчествами.

— Глаз у рассвета злой, — едва слышно шепнул Юго, плохо понимая, почему говорит именно так.

— Во, уперся накрепко, я ж вижу. — Одноглазый вроде бы остался доволен. — Значит, не бред. А ну пусть и бред, да в пользу мне… Паруса долой. Ошибется пискляк, после с него еще и шкуру сыму, одну иль две, ежели наскребу две-то.

Одноглазый старательно, чуть не со скрипом, проскреб затылок под вздыбленными волосами. Еще раз хлопнул Юго по щекам, убедился, что тот в ответ моргает и вроде даже сопит от возмущения. Заржал, ткнул толстым, железно крепким пальцем в прилипший к спине живот. Коротким жестом что-то велел людям, невидимым Юго.

Сбоку подсунули плотное одеяло, накрыли и принялись растирать ноги и руки. Подали плошку с чем-то горячим — по обильному пару видно. Одноглазый безжалостно вцепился в затылок, поддернул голову и, не слушая булькающих протестов, влил кипяток в рот, расплескав остатки по щекам и горлу.

— Хлебай, не лупи бельма, — назидательно пискнул тонкий голосок у самого уха.

— Ветер идет от большой воды, — опасливо шепнул новый, незнакомый голос.

Одноглазый встряхнулся, разбрасывая брызги с всклокоченных волос, закинул голову и расхохотался раскатисто и жутко. Врезал кулаком по палубе, загудевшей в ответ.

— Ходи в шкуре, малец. Отнести в тепло и кормить, пока не лопнет. Еще раз бурю укажет — прощу ему долг найма и приму в команду без оплаты. Что замерли? — Одноглазый мрачно обвел взглядом палубу. — Все на весла, уходим с мелей, пока они нам в брюхо не впились. Жемчуг я разгружу в северном порту, уж никак не на рифах!

Юго подцепили под руки и куда-то бережно потащили. Почти сразу подхватили ноги и понесли. Палуба качалась, небо плыло, похожие на рыбьи плавники треугольные растяжки парусов стремительно складывались, обнажая мачты. Туман дряхлым одеянием рвался в клочья и улетал, обнажая жирное брюхо огромной тучи, задавившей полмира… А Юго улыбался все шире, не желая замечать ничего дурного и опасного. Он все же принят на большую лодку. Настоящую и, кажется, даже из числа тех немногих, какие покидают Древо и уходят в неведомое, в большой океан, к загадочным северным землям.

Глава 5