— Он в гневе, сам вижу, — ободряюще улыбнулся Эраи, обнимая сирену за плечи и уводя по широкой галерее к внутренней храмовой пристани. — А ты как думала? Всеобщий отказ от сока ош в воспитании непокорных, если владыка пойдет на такое, вызовет возмущение восьми араави Древа и одобрение всего-то одного, девятого, — мое, ничуть Роолу не нужное. Его сиятельность знает заранее их ответ, потому и злится. Он стар, умен и опытен, он болен, но вовсе не близок к смерти. У него есть мудрость и время, и он выбирает с должной осторожностью, старается решить для себя, что важнее: сегодняшнее острое недовольство перламутровых владык или же полезная многие годы добровольная покорность сиринов и сирен, которые рождаются все реже. Заметь, недовольство неизбежно, покорность же призрачна… Полагаю, Роол поступит по своему обыкновению: свалит всю вину на чужие плечи, перенаправит общий гнев на кого-то, лишь бы остаться сиятельностью без пятен, не утратив и силы храма.

— На вас падет гнев.

— Именно. Роол сделает нашими врагами все острова вне запада. По крайней мере в первое время.

— Мне очень жаль…

— Лоота, не печалься, — тихо рассмеялся араави, когда лодка отошла достаточно далеко от берега. — К сезону дождей мы снова будем на Гоотро. Нас станут любить еще меньше, но пусть, зато нас зауважают. Между тем я мало ценю так называемую любовь толпы, она пуста и фальшива, а еще скоротечна и ненадежна. Выгода куда удобнее.

— Вы опять взялись за свои интриги, — вздохнула сирена. — Вас опять станут убивать. Я, конечно, здесь, и я внимательна…

— Уж постарайся. Потому что через десять дней к нам в порт прибудут тридцать боевых лодок флота газура. Его великолепие Оолог всегда хотел отработать вживую штурм замка сирен… я согласился предоставить для такого важного дела настоящий замок и лучших сирен запада.

— У вас будут большие неприятности, — уверенно пообещала Лоота.

— Очень надеюсь, что не просто большие, но огромные и длительные! Нельзя позволить всем островам просто забыть о нас. Тишина — она похуже смерти для араави, который хочет перебраться на Гоотро. Пока еще время есть, в столицу я попаду не так уж скоро… До того еще лет десять пройдет, я так полагаю.

— Откуда сведения? — затосковала сирена.

— У тебя замечательный сын. Он умудрился добиться осмотра своей переломанной руки не где-нибудь, Боу сразу прорвался к лекарю его сиятельности Роола. Так что я знаю о здоровье владыки гораздо больше, чем все иные жители Древа.

— Боу полезный и очень умный, — расцвела Лоота, забыв про свои страхи. — Через шесть лет он достигнет взрослости, и я передам ему место у вас за спиной. Такая честь! Хранитель во втором поколении.

Глава 4

Море заботливой мамашей качало колыбель лодки, ныло на одной ноте простуженного северного ветра самую свою нехитрую песенку. Чайки то ли плакали, то ли кашляли… Отвратительный вечер, исполненный усталости. Стыдно и мучительно, даже непосильно тяжело признать бестолковость всех прежних затей. Он желал покинуть дом, он мнил себя взрослым, он намеревался взять ответственность за жизнь и покой Элиис… Хвастун. Трепло. Слабак.

Все, что он смог сделать в минувшие два десятка дней, — неприглядно и необратимо.

Первым делом, получив нож от молчаливого стража древней крови, повел себя как подлец. Попытался ударить того же стража в спину — а на что еще годен косорукий отпрыск содержателя ориима? Воин древней крови обернулся, огорченно и чуть презрительно покачал головой, вросшей по самые уши в непомерно широкие плечи… Забросил нож подальше в кусты и обеспечил негодного мальчишку щедрой порцией боли и звоном в ушах, надолго оставшимся гудеть под сводом черепа после оплеухи, вмиг превратившей день в ночь. Страж, вероятно, снова пожалел недотепу, подхватил безвольное тело и бережно уложил в траву. По крайней мере очнулся Юго именно там, чуть в стороне от тропы, и лежал он, уютно свернувшись на боку… Спина воина еще была видна вдали, у поворота улицы. Сын ориимщика вскинулся и, заглушая гул в собственных ушах, размазывая слезы и шмыгая носом, закричал в голос. Он выплескивал отчаяние, плохо понимая, что именно говорит и кому угрожает, зачем уродует рассвет черными словами и чудовищными проклятиями, дополняя их неисполнимыми клятвами. Стыд жег душу куда злее, чем боль в опухшем онемевшем ухе или багровой щеке. Элиис забрали! И ничего, совершенно ничего нельзя изменить. Он слаб, он негодный защитник для сирина. А Элиис — сирин, он всегда знал и скрывал как только мог.

Охрипнув и притомившись кричать, Юго ощутил себя опустошенным, почти мертвым. Он был вроде бы вполне спокоен, а на самом деле — исчерпан. Не осталось ни злобы, ни боли, ни отчаяния. Юго брел по улице, спотыкался и смотрел вниз.