Читаем Безупречный враг полностью

Люди мерзли, болели и ждали прихода весны как избавления. Обсуждали одни и те же важные темы, собирая по берегу обломки досок или разыскивая хворост в королевском лесу. Тэль-Мары и Тэль-Розы в своих землях пошли на послабление и допустили вырубку сухих деревьев, отмеченных лесниками или егерями. Тэль-Ниты и вовсе показали себя людьми достойным и жалостливыми, приказали вывозить поваленные стволы к окраине поселений, отрядив для важного дела свою стражу и обеспечив лошадьми. А вот король ничуть не пожалел своих подданных, в его лесах по-прежнему можно лишь нагребать хворост. И если злющие лесничие заметят хоть с малым стволиком в связке, даже и гнилым, будут безжалостно пороть, а после взыщут немалые деньги… Из всех князей одни Тэль-Дарги ничего особенного не изобрели и не предложили, да и избытка холодов горцы и равнинники Даргмира не заметили: у них, по слухам, студено во всякую зиму и дрова — дело обычное. Хотя малые соседи князей, де Бирны, вроде бы вздумали обогатиться в зиму и повырубили для продажи на побережье сосняк, и какой был скандал — трудно даже высказать, лес-то корабельный, мыслимо ли такой пустить на дрова?

Тепло — холодно, огонь — снег, мерзнем — греемся… Авэи ехала из столицы на перекладных, медленно и трудно пробираясь по занесенным, иной раз не различимым в сугробах дорогам. Она дремала в маленьких крытых санках, почти не выглядывая в синий день или серый перламутровый вечер. Отдыхала.

Шесть лет отданы азарту смены имени, погони за сведениями, ловле намеков и вбросу сплетен. Шесть лет! Она в первый раз увидела берег весной и нырнула в холодную морскую воду с борта лодки. Выбралась на безлюдный каменистый пляж, ничуть не похожий на белый и горячий, оправляющий безупречную бирюзу южных заливов… Право попасть на материк Авэи отстаивала два года, и несравненная Виори долго отказывалась признавать строптивую и порывистую ученицу «подходящим материалом». Собственно, с первой встречи. В пятнадцать Авэи жила в замке сирен и всякий день просыпалась с глупейшей мечтой о муже Ноире, славном воине и хранителе кораллового араави, которого сама она ни разу не видела… Все это было вполне и даже с избытком глупо, но обучение на обособленном острове располагало к искаженному представлению о мире. Авэи осознавала себя самой красивой и одаренной, гордилась быстро развивающимся голосом и усердно училась, ведь такому славному сирене не выберут в жены кого-то с ничтожной каплей божьей… Иногда Авэи снилось, как в замок приплывает на своей парадной лодке араави Граат, смотрит на лучшую юную сирену и сразу признает за ней право плыть на Гоотро. Все получается торжественно, по закону храма и лучше, чем в любой легенде. И вот она уже на Гоотро, и даже там ей нет равных…

Араави действительно прибыл на остров, был сезон дождей, обычное время для смотра повзрослевших сирен и определения их предназначения после обучения. Граат отметил очаровательную девушку, за нее замолвила слово сама хранительница Лоота. Во второй раз в тот же сезон Граат приплыл в замок месяц спустя, и счастливую Авэи призвали в покои перламутрового араави. Она явилась, запыхавшись и заранее улыбаясь. Эраи Граат чуть насмешливо повел бровью:

— Теперь я выяснил достаточно занятного и готов с тобой побеседовать. Сядь, ты светишься ярче сотни масляных фонарей в день праздника на воде… Увы, я вынужден подпортить торжество. Авэи, по голосу ты можешь рассчитывать на любой, самый смелый выбор пары, именно выбор — осознанный и взрослый. Помолчи! Я слишком хорошо знаю, что будет сказано тобой, и прошу подумать прежде, чем станет поздно ловить выпорхнувшее слово… Куда нам деть нынешнюю жену Ноира?

— Что?

Авэи ощутила, как свет гаснет и само предвкушение праздника ускользает тонким прощальным дымком. Сказанное не могло быть правдой, но для араави едва ли имело смысл ей лгать! Даже в насмешку.

— Ноиру скоро исполнится пятьдесят, — спокойно уточнил Граат. — Вполне закономерно, что столь взрослый, рассудительный человек создал и бережет свою семью. Куда менее понятно, на первый взгляд, поведение наставника замка, вбившего в твою прелестную голову нелепейшие мечтания… Но к этому вопросу мы вернемся позже.

— Пятьдесят… лет?