Читаем Безумное благо полностью

Самолет набрал высоту и снова вошел в зону облачности. Турбулентность становилась все сильнее. Обшивка салона тряслась, как эпилептик в припадке. Стюардесса была высокая блондинка с родинкой над верхней губой. Я сидел у иллюминатора, рядом никого не было. Крыло блестело, как ложка из нержавейки. Я зажимал нос. Уши не откладывало. Стюардесса принесла легкий завтрак. Я не притронулся к бутерброду с семгой, попробовал бордоское вино из лучших сортов винограда, которое не соответствовало своей репутации. В громкоговорителе послышался гнусавый голос командира корабля. Он сообщил температуру на земле и извинился за прибытие на три минуты раньше. Сзади захлопали. Я приподнял шторку, чтобы взглянуть в окошко. Внизу бесконечной синевой блестела Атлантика: небо наоборот. Поверхность была усеяна крошечными белыми пятнышками от волн. Я любовался следом моторных лодок, первыми домами на побережье. Вода, должно быть, ледяная и кишит акулами. Аквалангисты искали бы мой обглоданный труп. Странная боль скрутила мой желудок. Перед туалетом стояла очередь. Я впервые в жизни срал в самолете. Спина немного побаливала от долгого сидения. Возбуждение усилилось. В другом конце прохода подросток ритмично кивал головой, наушники обрамляли его лицо. Стюарды собирали одеяла и запихивали их в черный пластиковый мешок. На таможне передо мной стоял огромный пакистанец в кожаной куртке с изображением индейского вождя на спине. В зале прилетов от наряженной елки и рождественских гимнов мне стало еще более одиноко. Тряское такси привезло меня на Манхэттен. Пробка началась задолго до тоннеля. Машины медленно двигались, почти касаясь друг друга. Мы ехали мимо заброшенных строек, церквей всех конфессий, баскетбольных площадок, домов престарелых, дощатых крашеных домиков, бензоколонок, магазинов похоронных принадлежностей, кафетериев, бейсбольного стадиона, дешевых мотелей, нефтехранилищ. Въехали на подвесной мост. Солнце вот-вот должно было сесть, и в его последних лучах обозначались силуэты небоскребов. Ухо внезапно отложило. Не знаю, возбужден я или все-таки устал.

В моей голове нашептывали голоса. Разница во времени давала о себе знать. Лифт всосал меня, как соломинку, на мой этаж.

Вечер. Дождь усиливается. Я смотрю через окно, как внизу капли рисуют круги на лужах. Отель расположен в Сохо. На тротуаре напротив наискосок припаркован грузовик. Весь кузов покрыт граффити. Во втором ряду ожидает желтое такси. Мужчина в верблюжьем пальто садится назад, и шофер резко газует. Я тотчас же слышу свисток, подзывающий другую машину. Ветер носится между зданиями. Вдоль улицы кружатся газетные страницы. Мерзкая зима. Заказываю в номер клуб-сэндвич. В программе варьете мелькает Марианн Фейтфулл.[79] Агентство пользовалось ее «Ломаным английским» в качестве музыкального сопровождения для рекламы растворимого кофе.

Я гашу свет. Звоню Марго; ее нет дома. Пробую набрать Родольфа; тоже никого. В Париже все отправились ужинать. Я не оставляю сообщений.

Я лежу в темноте с широко раскрытыми глазами.

Нью-Йорк, блядство. Чертов город. Я никогда бы не поверил, что можно быть таким несчастным так далеко от дома. Для меня несчастье было чем-то интимным, вроде домашнего животного, от которого не удается избавиться и которое портит вам жизнь. Ночью, один в этом номере 306, я включал свет каждые четверть часа. Меня безудержно рвало. Не знаю, что со мной было. Я проводил время на коленях перед унитазом. Мне даже не нужно было засовывать два пальца в рот. Все выскакивало само, почти без усилий. Казалось, будто я никогда не усну. Я вспоминал всех этих рок-музыкантов, которые умерли во сне, захлебнувшись блевотиной. Я сидел в темноте, скрючившись, как ружейный курок. Мне было холодно. Я дрожал, сжавшись в комок под простынями. Как будто перед этим горстями ел сухой лед. Мой желудок никак не мог успокоиться. Это продолжалось. Я пропускал время еды, писал каждые двадцать секунд. Уличный фонарь рисовал полоски на потолке сквозь венецианские ставни из дерева ценной породы (точное название, несомненно, фигурировало в рекламном буклете отеля, но я его забыл: моя голова была забита другими вещами, если вы понимаете, о чем я). Я беспокоил службу доставки еды и напитков в номера сутки напролет. Когда в мини-баре не оставалось больше пива, я снимал телефонную трубку у изголовья кровати и нажимал на цифру 8.

– Возьмите, это вам.

Я засовывал два доллара в руку портье. Нью-Йорк – это город, где ты только и делаешь, что раздаешь купюры: чтобы пописать, выйти из такси, перешагнуть порог. Я дошел до того, что не решался вернуться в отель, не наменяв мелочи в газетном киоске или в delicatessen.[80] Я скупал журналы, которые не читал, не допивал свой кофе в кафе, лишь бы разбить десятки и двадцатки. Почему портье в гостиницах одеты лучше клиентов?