Читаем Безмолвные лица полностью

Густота тумана усиливалась, и скоро не стало видно ни звезд на небе, ни горизонта. Тучи над городом постепенно покрыла копоть и сажа. Воздух наполнился удушающей тяжестью, насытив его запахами костра и пепелища.

С неба начал падать снег. Томас остановился и вытянул перед собой руку. Вместо белых снежинок на нее осело несколько черных хлопьев. Он растер их между пальцами, затем понюхал. Это был пепел. Выругавшись, часовщик вытер пальцы и штанину и посмотрел на небо.

В воздухе плясали черные хлопья пепла. Они медленно опускались на крыши, улицы и деревья. Ложились на землю плотным ковром, делая город похожим на брошенное пепелище, где нет места свету и жизни. Пепел кружил в воздухе, оседая на город, который теперь казался погребенным под этим зловещим покрывалом, будто сам Гримсвик был проклят и его поглотила тьма.

Томас двинулся дальше. Но через несколько минут снова остановился, не понимая, куда же он забрел. Дома вокруг словно затянуло черной вуалью, сквозь которую с трудом проглядывали окна, где горел свет. Все окружение окрасилось в сплошной черный цвет. Ветер стих, и прочие звуки умолкли.

В тот же миг Томас заметил, как над самым центром города, над пустой площадью, где еще днем бурлила жизнь, взмыла в небо темная фигура. Ее силуэт почти утонул в тучах, но даже сквозь туман и мрак отчетливо виднелись тонкие, почти невидимые нити, что тянулись вверх, исчезая в небесной бесконечности.

Томас протер глаза кулаком, потому что отказывался верить. На этих призрачных нитях висел дух, будто повешенная марионетка, держащий в руках черную флейту.

Казалось, что это лишь тень, которую отбрасывает какой-нибудь флюгер. Но вокруг не было света такой силы, чтобы создать такую тень. Томас трижды перекрестился, пробубнил молитву, точнее, те ее фрагменты, которые помнил:

– …да святится имя Твое… придет царствие Твое, как…

Но дальше продолжить не смог. Воздух стал вязким, липким и сковал Томаса по рукам и ногам. Туман, что окружил часовщика, прокрался в его сознание и лишил его способности думать.

Так он и стоял, не дойдя до дома несколько метров, и смотрел, как в черном небе странная фигура играет на флейте беззвучную мелодию.

Ей не нужны были ни губы, ни легкие, чтобы звучала музыка, недоступная взрослому слуху – флейта играла сама по себе.

Мелодия, холодная, наполненная отчаянием и тревогой, разливалась по городу. Ветер подхватил ее и понес через пустые улочки, срывая с крыш темный снег, словно шелест мертвых листьев.

Близился конец.

15

Фрида дремала на табуретке возле двери в детскую, когда раздался смех. Сначала она не поверила своим ушам. Ведь время давно перевалило за полночь и дети должны были спать. Но смех повторился, лишив ее сомнений, что это просто сон. Осторожно, чтобы не нарушить их идиллии, Фрида открыла дверь и заглянула в комнату.

Перед глазами предстала картина, которую она уже и не мечтала увидеть. Ее сыновья и дочь весело проводили время. Они смеялись и резвились, словно это был обыкновенный день, полный счастья и радости. Они наряжались в яркие костюмы и смеялись друг над другом. Лица, еще недавно такие пустые и холодные, светились весельем. Ни следа былого оцепенения. Их движения наполняли пространство жизнью, что вернулась к ним в эту ночь вдвойне.

Фрида замерла на пороге, не решаясь войти. Она видела, как старший сын тянется за маской, сделанной из белой глины, а младшая дочь кружится в волшебном танце. Смех их звенел, разлетаясь по комнате, даруя ей иллюзию давно утерянного мира, где не было страха и боли.

– Дети мои, – прошептала она и наконец вошла в комнату.

Ей так хотелось стать частью этого праздника. Хотелось хоть немного почерпнуть их детских искренних эмоций, чтобы залатать глубокие раны в своей душе. Однако дети так сильно увлеклись игрой, что не замечали ее. Они продолжали веселиться, словно жили в отдельном ярком мире, где не существовало печалей и тревог.

Но даже так ее материнское сердце трепетало. Она чувствовала, как радость за них постепенно переполняет ее. Их живость, их смех, их движения – все это дарило надежду. Раны и боль, которые недавно были ее постоянными спутниками, начали медленно исчезать, уступая место светлому чувству благодарности. Ее дети вернулись такими, какими она их помнила – радостными, энергичными, полными жизни.

Но вмиг ее настроение переменилось. Одно действие обеспокоило ее сильнее, чем следовало. Ее дочь подошла к окну и открыла его, впуская в комнату ночной морозный воздух, наполненный серым пеплом.

– Ну же, надевайте свои маски, – весело произнес ее младший сын, и старшие последовали его совету.

Лица скрылись за белой глиной, где вместо глаз зияли черные дыры, а рты сшивала толстая грубая нить. Маски настолько сильно прилипли к детям, что, казалось, срослись с ними навсегда. В своих ярках одеждах дети походили на безвольных арлекинов, что собирались на городскую ярмарку.

Смех прекратился.

Фрида хотела подбежать, сорвать с их лиц это проклятие, но не смогла. Как и в прошлый раз, она лишь наблюдала за тем, как ее дети покидают дом.