– Подождите, милорд, – бард быстро подбегает к краю подиума. В углу торчит обрывок ткани, оторванный от подола бардовского мундира, слегка подпаленный по краям и измазанный пеплом.

Я надеюсь, что они не знают достаточно, чтобы связать это с Раводом.

– Хм, – бард отдает обрывок Каталу. Он сжимает его в кулаке.

– Обыщите территорию. Сейчас. – Несколько бардов уходят немедленно, как только Катал набрасывается на меня. – Я дам тебе время подумать, – предупреждает он, – но не слишком много. Я не из тех, кто терпит такое предательство, Шай.

– Это вы меня предали! – я пытаюсь вырваться из рук охранников. – Вы говорили, что я вам как дочь! – я задыхаюсь от слов. – Вы заставили меня поверить… – я пытаюсь найти хоть какой-то признак сочувствия в его лице, хоть какое-то признание того, что он сделал. Он холодно смотрит на меня в ответ. – Неужели все, что вы мне рассказали, было ложью?

Он делает вид, что размышляет, его рот изогнулся в злобной улыбке.

– Катал – мое настоящее имя, – говорит он наконец.

Я бьюсь всем весом о руки, удерживающие меня, крича наполовину от боли, наполовину от ярости.

– Чем больше я тебе говорил, чем больше ты верила, тем больше это становилось правдой, – Катал пожимает плечами, – и в глубине души ты хотела именно этого, не так ли?

– Вы – чудовище, – мои слова скрежещут сквозь зубы.

Катал только закатывает глаза.

– Осторожнее, Шай. У тебя не так много времени, чтобы тратить его на борьбу.

– Что вы имеете в виду?

Его ответ – короткий кивок в сторону моих рук.

Мое сердце замирает, когда я смотрю на них. Кончики пальцев стали темными, болезненно синими, и вены начали проступать под кожей.

Болезнь.

Глава 28

С начала появляется ноющая тяжесть лихорадки. Затем ощущение, что тебя растягивает во все стороны на твердой, плоской поверхности.

Я изо всех сил пытаюсь сохранить сознание, когда меня куда-то кидают.

Я снова в лазарете? Я пытаюсь наброситься на кого-то, но мне удается лишь извиваться в крепкой хватке прижимающих меня рук.

Твердая, но удивительно нежная.

– Осторожно, не надо ее обижать, – говорит один из охранников.

Этот голос мне так же знаком, как и мой собственный. Даже в разгар нарастающей лихорадки я могу узнать его. Мне кажется, что я уже целую вечность не слышала его, но это безошибочно он.

Я с трудом открываю глаза. Моя голова падает набок, и я вижу вспышку серебристых светлых волос. Широкие плечи и мускулистые руки…

Еще одна хитрость. Я не могу доверять ничему, что вижу в этом замке.

Последнее, что я слышу, – звук захлопнувшейся железной двери. Это вызывает боль в каждом мускуле тела. Приступ кашля мучительно затягивает меня в темно-синюю бездну.

* * *

– Ну, я уж точно не думала, что все так обернется, – этот голос – первый звук, который я слышу за целую вечность.

Я поворачиваюсь в его сторону. Мне кажется, что затылок скрежещет о камень.

Я жду, пока пульсация в моем черепе прекратится, прежде чем открыть глаза. И испытываю странное облегчение, когда узнаю, что нахожусь не в лазарете, а в обычной тюрьме. Моя камера примерно вдвое меньше спальни и построена из темного камня. Единственный проем – зарешеченная железная дверь.

За ней виднеется силуэт женщины. Ее руки вцепились в решетку. На одной виднеется след от ожога.

– Кеннан? – когда я говорю, воздух проходит по темным венам в моем горле. Я совсем не похожа на себя. – Что ты здесь делаешь?

Я чувствую себя глупо, спрашивая такое. Я знаю, почему она здесь. Она пришла позлорадствовать. Или прикончить меня.

– Ты должна была быть там, – говорит Кеннан без предисловий, – в доме. Со своей матерью. Тебя ожидала та же участь.

– Пришла закончить то, что начала? – я хриплю. Усилия достаточно, чтобы вызвать приступ кашля.

Кеннан качает головой.

– Я не это имела в виду.

– Я устала от загадок, – я делаю неглубокие вдохи.

– Отлично, – говорит Кеннан, вынимая из кармана листок бумаги и разворачивая его. – Хочешь загадку? Реши это.

– С чего ты взяла, что я тебе помогу? – я чуть было не плюнула в нее.

– Потому что здесь ответ, который мы обе ищем, – в голосе Кеннан звучит нехарактерное для нее отчаяние.

Я свирепо смотрю на нее, но она не двигается. С усилием я пытаюсь сесть. Каждая косточка в моем теле горит, когда я поднимаюсь с каменной кровати и ковыляю к двери своей камеры.

Кеннан даже не вздрагивает, когда я беру бумагу между синим большим и указательным пальцами. Я наклоняю ее к свету, исходящему из холла, единственному освещению, которое мне предоставляется.

Это одна из карт Найла, детальное изображение моего дома и окружающей долины. Только там, где когда-то было пастбище, нарисован оползень.

– Найл вызвал оползень? – я хмурюсь. – Почему? Чтобы скрыть, что ты убила мою мать?

Кеннан пристально смотрит на меня, ее бледные глаза задумчивы. Ее губы слегка кривятся, прежде чем она отвечает.

– Я… – она делает паузу, – я думаю, что убила твою мать.

Ей повезло, что она находится по другую сторону железной двери, а у меня нет сил на то, чтобы сделать благословение. Мне требуется вся моя сила, чтобы просто удержаться на ногах.