Читаем Безмолвные полностью

Мой взгляд обегает комнату, находя повсюду странные символы. Витрина полна бутылок с жидкостью различных оттенков синего и черного. Полки завалены тонкими прямоугольными кожаными коробками. Холодный ужас пробирает меня до костей, и я пытаюсь понять, почему констебль Данн хранит эти опасные предметы.

– Шай. – Голос Данна заставляет меня отвлечься и посмотреть ему в глаза. Костяшки моих пальцев побелели от того, что я вцепилась в деревянные подлокотники кресла. – Сосредоточься.

– Что… что все это значит? – мой голос дрожит.

– Это контрабанда, Шай. Я держу все на виду, чтобы знать, что искать, и чтобы помочь другим идентифицировать письмена, если они утверждают, что видели их.

Я медленно киваю, от вида чернил на стенах мои мысли путаются.

– Как часто вы находите контрабанду? – вопрос раздается прежде, чем я успеваю решить, хочу ли знать ответ.

– К счастью, все меньше и меньше, – говорит он, – барды проводят зачистку каждые несколько месяцев, чтобы забрать наиболее опасные предметы и уничтожить их. Но ты проделала весь этот путь не для того, чтобы обсуждать содержимое моего кабинета, не так ли?

– Нет, сэр, – я качаю головой, заставляя себя сосредоточиться. – Я хочу, чтобы вы передумали закрывать дело моей матери.

– Понимаю, – Данн стискивает пальцы, – то, что случилось с твоей матерью, было трагедией. Но я думаю, все предельно ясно, не так ли?

Я хмурюсь.

– Прошу прощения?

– Такие вещи случаются, Шай.

– Это… такие вещи случаются? – повторяю я изумленно. – Кто-то… – я чуть снова не говорю «убит», но останавливаюсь. – Кто-то хотел смерти моей матери!

Данн бросает на меня испепеляющий взгляд.

– Шай, о чем ты говоришь? Твоя мать погибла во время оползня. Никто не хотел ничего подобного, поверь мне.

Я смотрю на констебля, мой рот открывается и закрывается, а мысли хаотично сталкиваются. Передо мной возникает распухшее лицо Ма, выкрашенное навечно в красный цвет.

– Оползень? – я в растерянности, не знаю, о чем он говорит. – Никакого оползня не было.

– Конечно, был. После дара дождей, принесенного нам благословением бардов, сухая почва на вашем северном пастбище не выдержала. Твоя мать, должно быть, из-за слабости попала под камни у подножия склона.

Я ошеломлена и сбита с толку. Вспоминаю благословение, краткое заклинание дождя. Пытаюсь вспомнить оползень, но не могу. Мой разум полностью стер воспоминания? Или это еще одно доказательство моего проклятия?

– А я, нет… Я ничего такого не помню. И мою мать не нашли снаружи – она была в нашем доме. Она…

– Шай. Ты через многое прошла. Когда я нашел тебя, ты кричала во всю глотку и была дезориентирована. Ты была вся в грязи. Может, травма заставляет память играть с тобой злые шутки? Рисовать страшные картины с оружием, чтобы можно было обвинить кого-то?

Свалить вину на кого-то другого? Как будто это моя вина. Так ли это? Темный страх проскальзывает в меня, и я не могу избавиться от него.

– Вы, должно быть, ошибаетесь, – выдавливаю я. – Констебль, вы слышали крик из нашего дома. Вы видели, как я бежала к дому, и пошли за мной. Я видела, как вы убрали кинжал, орудие убийства, из моего дома! – мой гнев заставляет меня вскочить на ноги. – Разве вы не помните кинжал?

Данн молчит, не сводя с меня прищуренных глаз.

– Какой кинжал?

– Золотой! На рукояти была гравировка! На лезвии символы, – я указываю на пергамент на стене, – точно такие же! Оно… – я растерянно замолкаю. Выражение лица Данна не изменилось. – Как же вы не помните? Почему вы мне не верите?

– Я верю, что ты в это веришь, – спокойно отвечает Данн. Его слова – словно нож, вонзившийся мне в живот. – Шай, возможно, тебе нужно думать, что твоя мама была убита, чтобы смириться с реальностью ее смерти.

Я отрицательно качаю головой.

– Нет, – говорю я, – я точно знаю, что видела.

Но даже сейчас, когда говорю это, вспоминаю, какой рыхлой была почва под моими ногами, когда я бежала домой в то утро, как я падала, спеша скорее добраться до дома. Дверь была приоткрыта… Я видела это, клянусь…

Я вдруг с ужасом вспоминаю, как была вся в грязи – грязь запеклась под ногтями, застряла в плетении грязной косы, когда констебль нашел меня.

– Это невозможно, Шай.

Данн встает со стула. Он смотрит на меня, как на маленькое существо, брошенное умирать на обочине дороги, и указывает на окно позади себя:

– Посмотри, если нужно.

Я подхожу к выходящему на восток окну. Астра раскинулась подо мной на равнине. Мои глаза находят главную дорогу, ведущую к перевалу, потом знакомую тропинку, отходящую к моему дому. Она огибает старый колодец и поднимается в гору мимо фермы Рида.

Над ней возвышается холм с нашим северным пастбищем, где, конечно же, виднеется коричневая полоса, груда щебня и камней – явное свидетельство небольшого оползня.

Моя челюсть отвисает, пока я пытаюсь примирить то, что вижу, с тем, что помню. Нет, это невозможно. Я уверена, что видела. Разве нет?

Данн подходит ко мне и кладет на плечо руку, что, я уверена, он считает проявлением доброты. Как он сделал перед тем, как увести меня из дома.