Читаем Безликий полностью

Не движет мною и болезненная страсть, подобная той, которой был охвачен Иссей Сагава. Когда он учился в Сорбонне, то влюбился в студентку из Голландии, но вместо того, чтобы ухаживать за ней, выстрелил девушке в затылок, разрезал и съел часть тела сырым, после чего совершил с останками половой акт. Несколько кусков спрятал в холодильник, а прочее положил в чемодан и отвез в лес.

Кстати, людям кажется, каннибализм резко осуждается в современном обществе, а тот, кто нарушил табу и вкусил человечины, подвергается всестороннему осуждению и считается чудовищем из чудовищ. Однако пример того же Иссея Сагавы говорит, что это не так.

Останки голландской студентки были обнаружены через два дня, а спустя неделю полиция вычислила убийцу. Его арестовали и посадили в тюрьму, но через два года перевели в психиатрическую клинику, где Сагава написал мемуары, ставшие в Японии бестселлером. Вскоре после этого японец был депортирован на родину, прошел там психическое обследование и был признан вменяемым. Однако из-за того, что французы не отправили в Японию необходимые документы, Сагава был отпущен на свободу. Он писал книги, работал ресторанным критиком и вообще вел активную общественную жизнь.

Так должен ли я испытывать хоть малую толику чувства вины за то, что делаю?

* * *

Полтавин жевал диетический хлебец, и крошки падали на кафельный пол. Пахло освежителем, от которого во рту чувствовался металлический привкус. Так и хотелось сплюнуть.

Криминалист давно подсел на правильное питание и все время пробовал то одну, то другую диету, но пресным хлебцам оставался верен. Они сопровождали его вне зависимости от того, ел ли он одни яблоки, помидоры или питался ежечасно.

Сейчас он объяснял мне какую-то мудреную систему питания, а я делал вид, что запоминаю. Угораздило же меня ляпнуть, что маюсь животом – вот и напросился на лекцию.

– Послушай, – прервал я наконец разглагольствования Полтавина, улучив момент, когда он откусывал очередной кусок хлебца, – меня сейчас интересует, можно ли считать убийство школьной уборщицы частью расследования, которое я веду, или его надо передать в убойный.

– Спорим на тысячу, что у тебя в течение года откроется язва? – мстительно спросил Полтавин.

– Еще чего не хватало! Не стану я спорить на свое здоровье.

– Что, сглазить боишься?

– Боюсь проиграть.

Полтавин усмехнулся, засунул в рот остатки хлебца и отряхнул пальцы.

– Рачковская Антонина Николаевна, сорок три года. Смерть наступила из-за обильной потери крови, которая, в свою очередь, произошла в результате рассечения шейной артерии. Проще говоря, ей перерезали горло.

– Это я и так знаю. Давай по существу. Есть признаки, что…

– Ее грохнул тот же, кто полакомился лицами Зинтарова и Сухановой? Нет, этого я утверждать не берусь.

– А нож, которым орудует убийца?

– Надрезы недостаточно глубоки, чтобы можно было понять, какой тип лезвия используется. Это во-первых. А во-вторых, мы искали следы крови Зинтарова и Сухановой в ране на шее Рачковской, и не нашли.

– Если бы орудие убийства было то же, кровь должна была попасть в рану.

– Скорее всего. Но это не значит, что нож был другой. Преступник мог тщательно вымыть оружие или обработать нашатырем. В общем, порадовать тебя мне нечем.

– Извини, что спрашиваю, но под ногтями никакого биоматериала не обнаружилось?

Полтавин демонстративно вздохнул и закатил глаза.

– Прощаю! В последний раз, хотя знаю, что тебя это не остановит. Нет, никакого биологического материала. Только обычная грязь. Рачковская своего убийцу не царапала. Труп смотреть будешь?

Полтавин отлично знал, что я терпеть не могу разглядывать мертвецов, но переступаю через себя, если это нужно для дела. Однако в данном случае необходимости вроде не было.

– Спасибо, обойдусь.