Читаем Безгрешное сладострастие речи полностью

Зато двойное, настойчивое уподобление м-ль Финар мухе, на мой взгляд, имеет объяснение, весьма прозрачное и вовсе не символическое. Этот образ, скорее всего, восходит к скандальным воспоминаниям гувернантки детей Л. Н. Толстого, швейцарки (или немки) Анны Сейрон. В Ясной Поляне она жила с 1882-го по 1888 год, обучая французскому языку детей и помогая родителям с переводами на немецкий. В 1895 году она опубликовала по-немецки свои воспоминания о доме Толстых. В том же году они были переведены на русский. Толстой писал, что книга Сейрон «кишит ошибками», отзывался о ней как «о клеветах и глупостях»[425]. Отставная гувернантка подчеркивала безалаберность толстовского быта и развал семьи (с 1882 года Толстой переживал религиозный кризис, что не могло не сказаться на отношениях в семье). Именно Сейрон сделала своим лейтмотивом тему мухи: «Я – муха. Муху никто не замечает»[426] – и она видит то, чего не видят другие. Тема вечно обиженной, незаметной, любопытной, недоброжелательной гувернантки в сочетании с лейтмотивом «мухи», то есть с указанием на Сейрон, выставившую напоказ в своей книге неустройство быта Толстых, обозначает как бы крайний случай неприятной гувернантки. Видимо, м-ль Финар явно списана с бывшей гувернантки Елены Ивановны, м-ль Голе, которая доживала в семье Набоковых на покое, а после возвращения в Лозанну жила с м-ль Миотон. Набоков вспоминает ее ужасный характер.

Пасхальный, то есть, по определению, трогательный рассказ (неважно, с хеппи-эндом или без него) «Пасхальный дождь» остался погребенным в берлинском еженедельнике «Эхо России» и при жизни автора не перепечатывался: видно, роман Жозефины с Медным всадником вскоре показался автору несуразным. Хеппи-энд тоже был чересчур уж умилительным.

Второй и последний визит Набокова к м-ль Миотон незадолго до ее смерти лег в основу жестокой ревизии юношеского рассказа. Результатом его была французская новелла «Mademoiselle O» (1936)[427].

Почему-то в списке прототипических для этой вещи Набокова заглавий до сих пор отсутствует, на мой взгляд, главное – знаменитая новелла Генриха Клейста «Маркиза д’ О», с ее в высшей степени пикантным сюжетом и образцово-благородным русским офицером в роли героя, что было добавочной причиной известности этой новеллы в России.

Кажется, что для Набокова выбор «О» для именования героини и новеллы подсказан не только литературным прецедентом или, как считают многие, округлостью фигуры Мадемуазель, но и характерным произношением ее имени в русской языковой среде. По-русски фамилия Миотон естественно произносится как «Миатон», с редукцией безударного «о», звучащего как «а». Поэтому, чтобы правильно произнести ее по-французски, русский ученик должен был делать некоторое ментальное усилие, чтобы не редуцировать «о». Так «О» становилось главным мотивом этого имени, его живым центром, его Осью.

От рассказа 1924 года в новелле 1936 года остались только ландо, сияние, гром Исакия – и мотив черного в образе Мадемуазель: здесь она одета в черносливовый бархат. Вместо показа изнутри, через психику персонажа, предопределившего сочувственный тон раннего рассказа, во французской новелле Мадемуазель увидена извне, остраняющим и насмешливым взглядом. В раннем рассказе героиня имела все причины обижаться на отвергающих ее знакомых. В тексте 1936 года и его вариантах ее обидчивость бессмысленна, становится патологической и возрастает с годами, усугубляясь усиливающейся глухотой героини и ее неспособностью за десять лет выучиться хотя бы понимать по-русски. Гипертрофированная до абсурда чувствительность в конце концов губит Мадемуазель: хозяева, уставшие от ее постоянных истерик с инсценировками неминуемого отъезда, перестают ее удерживать, и она теряет место.

Культ России недавнего прошлого с его стереотипами к середине 1930-х был бесповоротно скомпрометирован: он давно сделался приманкой для эмигрантов, сыром в мышеловке. Автор «Mademoiselle O» только дивится на ностальгирующих по России гувернанток – на «посмертную любовь этих бедных созданий к далекой и, между нами говоря, довольно страшной стране, которой они по-настоящему не знали и в которой никакого счастья не нашли». Жозефина Львовна не знала России, ее воспоминания не могли бы ее спасти – и Набоков подменяет их собственными. Это память не о лубочной, общей, а о личной и частной России. Тема душевного исцеления с помощью памяти о России, заявленная в «Пасхальном дожде», никуда не исчезла, воплотившись в «Даре» и других произведениях Набокова.