— Кто-жъ любитъ срамъ! Сейчасъ разговоръ: сынъ приходилъ во вретищ, руку протягивалъ, милостыню просилъ. А я во второй разъ нанесу визитъ. Разговоръ еще пуще. Потомъ покажу свой срамъ и передъ другими сродственничками. Въ рынокъ приду! въ рынк по лавкамъ сродственничковъ пройдусь съ рукой и буду на сткляночку съ килечкой просить. Потомъ по знакомымъ… А разговоръ-то пуще, огласка-то шире.

— А какъ подаютъ? — поинтересовалось форменное пальто.

— Подаютъ-то при стрльб сродственники мало, никто больше двугривеннаго не даетъ, а рубля-то я и не видалъ и не запомню. Разв кто велитъ зайти домой да обноски дастъ…

— А ты обноски въ оборотъ?..

— Само собой. Нельзя-же мн жить безъ расходнаго капитала, — отвчала ситцевая кацавейка. — Но дло, другъ, не въ этомъ. Надо конца ждать. Конецъ внчаетъ дло. Какъ сраму этого самаго наглотаются — сейчасъ отецъ черезъ приказчика объ отступномъ переговоры вести начнетъ: сколько возьмешь, чтобы изъ Питера исчезнуть? Сколько возьмешь, чтобы избавить насъ отъ срама? Ну, и говоришь цну.

— Такъ, такъ… Ловко. Ну, а сколько-же заполучить можешь?

— Да нынче лтомъ одинъ разъ сорокъ взялъ, въ другой разъ пятьдесятъ.

— Рублей? Тсъ… Для кадета чего-же лучше? Большой капиталъ. Ну, а нынче опять цну поднимешь? Надешься сорвать больше?

— Да отчего не взять, коли дадутъ. Буду торговаться.

Форменное пальто въ восторг.

— Скажи на милость, какъ это у тебя хорошо придумано! — дивится онъ. — А вотъ куть взять негд. На это наши не пойдутъ, хотя и у меня здсь есть дядя по матери, протопопъ. Ну, а какъ-же ты потомъ, когда получишь отступного?

— Я честенъ. Воромъ я никогда не былъ и надувательствомъ никогда не занимался. Если ужъ я разъ взялъ, то ужъ больше на глаза имъ не покажусь. Я просто несчастный человкъ и изъ-за вина пропадаю. Ну, попріоднутъ меня, денегъ дадутъ, я и начну душеньку свою потшать, бариномъ жить, гд-нибудь въ уголк въ сторонк. И проживу всласть, пока капиталовъ хватитъ, — разсказывала ситцевая кацавейка.

— А какъ капиталы къ концу?

— Ну, за одежу примусь.

— А когда одеж конецъ?

— Тогда сызнова: «подайте на сткляночку съ килечкой». Но ужъ по рынку не прошу, не конфужу ихъ. А тамъ порядокъ извстный… Заберутъ за прошеніе милостыни, въ нищенскій комитетъ на казенные хлба. Если ты тоже кадетъ золотой роты, то порядокъ-то теб ужъ извстный. Допросы, разспросы. Однутъ въ казенное добро, и перешлютъ обратно на мсто приписки. На то мы и Спиридоны повороты.

Ситцевая кацавейка умолкла, почесалась и сказала:

— Спать пора. Умаялся… Глаза слипаются.

Черезъ минуту и ситцевая кацавейка, и форменное пальто спали.

III

Спали, однако, ночлежники тревожно. Ночью они то и дло просыпались при каждомъ шорох. Они ждали такъ называемой ими самими «облавы», то-есть ревизіи паспортовъ, при чемъ неимющіе таковыхъ сейчасъ-же арестовываются полиціей и уводятся, но въ эту ночь облавы не было.

Ночлежники проснулись рано утромъ и тотчасъ-же начали одваться, сбираясь въ «походъ», какъ они выражались. При выход изъ ночлежнаго пріюта, имъ давали по большой кружк горячаго чаю, по куску сахару и по ломтю хлба. Горячую влагу они глотали жадно, то и дло разбавляя ее кипяткомъ, дабы увеличить число жидкости.

За чаемъ ситцевая кацавейка и потерявшее свой видъ и цвтъ форменное пальто опять встртились.

— Стало быть у тебя скоро пиры предстоятъ, — сказало кацавейк пальто, вспоминая вчерашній разсказъ о свиданіи ея съ родственниками.

— Пиры не пиры, а въ первый-то день все-же наберу по пятіалтыннымъ да двугривеннымъ рубля два, — отвчала кацавейка.

— Попотчуй товарища на радостяхъ-то. Я кутейницкаго отродья. Мн негд взять.

— Ладно. Я къ своимъ жалостливъ.

— Гд встртимся-то? Съ собой теб меня взять невозможно?

— Боже избави! Нешто вдвоемъ стрлять можно? Ты самъ знаешь. И въ одиночку-то, такъ и то мимо городового проскользать да и проскользать надо. А ты, какъ стемнетъ, приходи сегодня сюда… Я буду здсь съ сороковкой. Вотъ на сонъ грядущій и разопьемъ.

— Да будто ты сюда придешь на ночлегъ, два-то рубля настрлявши? При двухъ-то рубляхъ ты можешь и на постояломъ двор прохлаждаться при разносолахъ.

— Конечно, слдовало-бы отлежаться и отдохнуть. Давно ужъ я не прохлаждался въ благодушіи. Ну, да вотъ что. Приходи въ сумерки на Невскій къ Гостиному двору и жди меня тамъ на скамейк.

— Со скамейки-то какъ-бы городовой не согналъ?

— Ты руки не протягивай, такъ онъ тебя и не тронетъ. Не проси около Гостинаго-то, ужъ воздержись. Ну, а сгонитъ со скамейки… такъ прохаживайся.

— Ладно. Спасибо. Я приду.

— Приходи. А куда ночевать пойдемъ — тамъ видно будетъ. Вдь и я тоже пока еще въ неизвстности, много-ли въ рынк-то настрляю. Можетъ быть, и рубля не соберу.

Напившись чаю, сосди по ночлегу стали уходить изъ ночлежнаго пріюта. Вотъ они вышли на улицу и подали другъ другу руку.

— Сосдъ, а сосдъ! Да какъ тебя зовутъ? — спросило форменное пальто кацавейку.

— Имя мое тяжелое: Пудъ. Пудъ Чубыкинъ, — сказала кацавейка.

— Января четвертаго празднуешь. Знаю. А меня — Серапіономъ. Серапіонъ Скосыревъ.

Ночлежники разстались.