Читаем Бездна полностью

— Причину, ты хочешь звать причину! пылко вскликнула она, — такъ я тебѣ скажу: въ Римѣ проводитъ эту зиму моя мать, графиня Пршехровщевская, имѣвшая безуміе выйти замужъ уже бабушкой за человѣка годящагося ей по лѣтамъ въ сыновья, который безстыдно обираетъ ее и обманываетъ и котораго она, какъ я видѣла это въ проѣздъ мой чрезъ Вѣну, ревнуетъ какъ тигрица; а я, ты должна это понимать, отнюдь не желаю ни поощрять смѣшныя стороны моей матери (les ridicules de ma mère), ни краснѣть за нихъ…

Елена Александровна не лгала, не прибѣгала къ извороту чтобы скрыть свою тайную мысль; и мнѣніе петербургскихъ докторовъ о климатѣ Рима, и то что графиня Пршехровщевская, наполовину разоренная своимъ gandin-супругомъ, и ревновавшая его "какъ тигрица", проводила тамъ зиму, все это было совершенно справедливо, — но все же того что составляло главную, хотя можетъ-быть и для вся самой не совсѣмъ ясную, сущность ея помысловъ графиня не высказывала… А высказать ее могла бы она въ двухъ словахъ: "на что мнѣ теперь свѣтъ, дома гораздо любопытнѣе".

Любопытство, страстное желаніе узнать, "изучить" новый, незнакомый ей и "во всякомъ случаѣ интересный типъ", — "l'attrait de la saveur particulière du nihiliste russe", какъ объяснялъ это со своей стороны съ саркастическою улыбкой маркизъ Каподимонте въ интимныхъ разговорахъ своихъ объ этомъ съ Mme Tony, вотъ что несомнѣнно стояло теперь первымъ пунктомъ въ мысленномъ процессѣ молодой вдовы. Она дѣйствительно "знала наизусть" все что называютъ свѣтомъ", и чѣмъ-то безвозвратно постылымъ вѣяло для вся теперь ото всего что носило на себѣ его печать. Какъ старому gourmet ищущему какою-нибудь особою пряностью доставить еще невѣдомое наслажденіе своему давно пресыщенному вкусу, ея дремавшей со временъ "венгерскаго тигра" и воспрянувшей теперь съ новою силой жажды жизни и фантазіи требовалось именно то нѣчто, ни съ чѣмъ ей знакомымъ не схожее, не укладывающееся ни въ какія извѣстныя рамки, рѣзко характерное, полустрашное, полузахватывающее, что сказывалось ей нѣмымъ, но уже краснорѣчивымъ для нея языкомъ въ усталомъ лицѣ, въ молчаливой, но высокомѣрной усмѣшкѣ этого бѣлокураго "заговорщика, съ которымъ," говорила она мысленно съ какою-то сладостною дрожью по всему тѣлу, "свело ее тайное предопредѣленіе судьбы"…