Читаем Без воды полностью

Ну и, конечно, в полном соответствии с твоей природой, ты возил воду тем, кто оказался слишком далеко от нее. Как странно, что твоя собственная малая потребность в воде сделала тебя столь хорошо приспособленным для того, чтобы привозить ее тем, кто в ней нуждается. Бочонки, полные живительной влаги, ты вез золотоискателям и шахтерам, вез в крошечные городки поселенцев, где вода в скважинах быстро становилась щелочной, вез заблудившимся в пустыне караванам отчаянно храбрых первопроходцев, которые умирали от жажды в своих фургонах. Воды, которую мы везли, жаждали не только заплутавшие в зарослях люди, но и призраки мертвых, тащившиеся следом за нами, словно они понимали, что умерли буквально в дюйме от спасения. Нас знали все вверх и вниз по течению рек Мохаве, Чиуауа, Колорадо.

– Вон идет тот Человек с верблюдом, – говорили они. – Вон идет тот огромный рыжий конь, который даст нам напиться.

И ты поил их водой, мой смешной благородный друг. Ты поил их и будешь их поить. А теперь вставай, пока не вернулись те люди.

* * *

Помнишь Рождественский сочельник в Грейвнеке, штат Вайоминг? Никогда не видел более мрачного и безликого города. На главной улице коридором выстроились фальшивые декоративные фасады, а в конце этого коридора сверкал желтыми окнами местный «салун», пивная, иначе говоря. Там собирались охотники на буйволов, спустившись с окрестных гор, – пили, жаловались на жизнь и вели всякие душещипательные беседы. Улицы этого городка были черны от народу. И все эти люди дружно примолкли, увидев, как мы с тобой, позванивая колокольчиком, вступили на главную улицу. Правда, кто-то из смельчаков все же прошептал нам вслед: «Спаси и помилуй нас, Господи! Никак к нам волхвы пожаловали!»

За два доллара я согласился, чтобы ты постоял возле примитивно сделанного вертепа с куклой из кукурузной кочерыжки, изображавшей младенца Христа. А еще там была Габриэла, хозяйка постоялого двора. Моя единственная любовь. Я и сейчас вижу ее перед собой – молодая, красивая, с черными глазами и темной косой, перекинутой через плечо. Она протягивает мне пустой медный котелок, от которого исходит какой-то приятный неуловимый запах. Мне всегда хотелось понять, чем же это так пахнет, а когда я сказал ей об этом, она улыбнулась и пояснила: «Это мирра».

Справа от нас стоял маленький толстенький ослик, который испуганно шарахался, стоило тебе шевельнуться или искоса на него глянуть. Корову изображала маленькая телка буйвола, у нее только-только начала отрастать рыжевато-коричневая шерсть, как у взрослых животных. Мы по нескольку часов стояли в этой нелепой компании, а вокруг собирались толпы детей с красными обветренными мордашками, глазели на нас и некрасиво показывали на тебя пальцами. Самый храбрый, собравшись с духом, даже подошел поближе и положил несколько монеток в стоявшую у наших ног плошку. Остальные тут же завопили, и на эти вопли из дома вышла Габриэла, повязав голову кухонным полотенцем, как тюрбаном. Она вынула из яслей кукурузного Иисуса и положила к себе на колени. Больше всего на свете мне хотелось заслужить ее милость, и я сказал то единственное, что пришло мне в голову: «Смотри! Вон на востоке звезда. Может статься, она приведет нас к царю царей».

Неудачно сказано – мы ведь и так были возле яслей с новорожденным Иисусом.

Позднее празднование переместилось в салун, который назывался «Красная пустыня». На вертеле шипел блестящий от жира гусь с аппетитной коричневой корочкой. За окном шел легкий снежок. Дорога казалась совершенно гладкой, сверкающей. Какой-то ковбой, явно ирландец, спел рождественский гимн, посвященный младенцу Иисусу, и от этого у меня внутри будто что-то треснуло, даже слезы на глазах выступили. Я все еще вытирал эти непрошеные слезы, когда Габриэла внесла вареный пудинг. «А где же твой высокий друг? – спросила она, имея в виду тебя, Берк. – Может, и ему хочется какого-нибудь особенного рождественского угощения?» Она смотрела на меня невозмутимо и с каким-то явным расчетом, и я понемногу стал понимать, что ошибся и насчет ее возраста, и насчет намерений. Наши с ней шутки привели к чему-то куда более глубокому и существенному, чем интерес к моему «высокому другу» или мои вопросы о том, чем пахнет горшок, в котором она держала благовония. Потом я несколько раз посещал ее в теплой тихой комнатке под лестницей, но сперва страшно осторожничал – боялся, что все у меня получится слишком быстро, уж больно я ее хотел. Но потом мы пошептались друг с другом в темноте, и я понял, что у нее под страстным желанием тоже кроется глубокая печаль, и наша общая печаль была удивительно похожа на эту замерзшую возделанную землю.

– Где это тебе в нашем мире удалось верблюда раздобыть? – спросила она.

– В Техасе, – честно ответил я, ибо не существовало более правдивого ответа.

– Да ладно! – недоверчиво воскликнула она. Потом немного помолчала и прибавила: – Будь я проклята, если они там водятся!

* * *