Все поняв, он быстро отскочил назад, чтобы его не было видно смотревшим снизу вверх вдоль лестницы гостям. Хотя вмешательство Лидгейта его не обрадовало, поскольку он собирался раз и навсегда покончить с Лодердейлом.

Но придя немного в себя, Гриффин уже с большей теплотой подумал о Лидгейте. Он избавил его и Розамунду от скандала. Более того, Лидгейт продолжал усердно гасить возникшее внизу недоумение.

Успокоившись на этот счет, Гриффин повернулся к Розамунде. Она, сидя на диване, плакала, закрыв лицо руками, и повторяла:

– Я никогда не любила его… никогда не любила…

– Я знаю, дорогая. С моей стороны было бы глупо поверить в такую нелепость.

Нежно обняв Розамунду за плечо, он принялся ее утешать. Опомнившись от пережитого кошмара, она испуганно воскликнула:

– Боже мой, наверное, я ужасно выгляжу.

– Мне это безразлично, – ободрил он ее.

– Зато мне не безразлично, – заметила она.

– Я поднимусь наверх в одну из спален и вызову к себе горничную. Она поможет привести меня в порядок.

– Я пойду вместе с тобой, – прошептал Гриффин.

Улыбнувшись, она ответила:

– Нет, не надо. Но я буду тебе очень благодарна, если ты вызовешь наш экипаж. Я намерена как можно скорее уехать отсюда.

Перед тем как уйти, Розамунда пожала ему руку и тихо шепнула:

– Огромное тебе спасибо, Гриффин.

Приподнявшись на цыпочки, она поцеловал его в щеку.

Глава 24

Лежа на спине, Гриффин напряженно думал о том, что произошло сегодня на рауте. Рядом с ним неподвижно и тихо спала, или делала вид, будто спит, Розамунда.

Гриффин не сомневался: ей, как и любой женщине, хотелось выговориться, так сказать, облегчить душу – но не знал, как выразить свое участие, предложить поддержку – одним словом, помочь.

Главное затруднение заключалось в том, что он не знал, с чего начать. Все понимая, он никак не мог представить главного, как может быть легче после такого разговора, во время которого пришлось бы восстанавливать в памяти неприятные и даже гнусные детали случившегося. Надо было, чтобы она перестала страдать, отбросила прочь все мучившие ее мысли.

Гриффин молчал и тоже мучился. Мысленно он клялся, что вот сейчас соберется с духом и даст ей то, в чем она нуждалась – участие и любовь.

Он еще поворочался немного, а затем, не выдержав, начал:

– Я не сплю. Если ты не против, то мы могли бы…

В ответ послышался напряженный голос Розамунды:

– Мне очень жаль, Гриффин, но сейчас у меня нет никакого настроения заниматься любовью.

Шокированный, Гриффин произнес:

– Нет, я хотел, я думал, может, тебе хочется… мм… поговорить. О том, что случилось.

Он поморщился, ему показалось, что она сейчас выразит ему свое презрение. Но она молчала, хотя до его слуха долетали еле слышные сдавленные вздохи, отдаленно похожие на сдерживаемые рыдания.

– Любимая. – Он нежно прижал ее к себе.

Положив голову ему на плечо, Розамунда дрожащим от слез голосом спросила:

– А если бы моя мать предложила тебе купить этот портрет, ты бы согласился?

– Портрет? – Он понимал, как важен для нее ответ, но не знал, что ответить.

– Гм-гм, я как-то не думал об этом.

– Ладно. Забудь.

Искушение поверить ей на слово было велико, но Гриффин отмел его.

– Конечно, я купил бы его, лишь бы не ставить тебя в неловкое положение.

– А с другой стороны? – не унималась Розамунда. – Ты бы хотел иметь такую картину?

Он не успел как следует рассмотреть картину лишь в общих чертах. Впрочем, он видел ее позирующей.

Но в этом портрете было что-то непристойное. Дело в том, что ее полуодетый образ был дорисован намеренно в чувственных выражениях. Картина была написана с единственной целью – возбудить похотливое, гнусное желание, с которым старые развратники рассматривают непристойные картинки в тех местах, где их продают.

– Нет, вряд ли, – задумчиво произнес он. – Особенно из рук твоей матери. Да и зачем мне такое изображение, когда рядом со мной находится живая женщина из плоти и крови?

Она всхлипнула. Гриффин испугался. Неужели он сказал что-то не то?

– Нет, конечно, мне всегда приятно смотреть на тебя, но мне хочется не только смотреть, хотя ты очень красивая. Мне нравится разговаривать с тобой, смеяться вместе с тобой. Мне хочется, чтобы ты делилась со мной своими мыслями, переживаниями. Мне ты нравишься такая, как есть.

Гриффин умолк, не зная, что еще сказать.

– Прости, не умею объяснить как следует.

– Не волнуйся, кажется, я поняла. Спасибо.

Он с облегчением вздохнул наконец-то в ее голосе послышалась радость.

– Я правильно ответил?

– Абсолютно правильно. Ты ответил лучше, чем я ожидала.

Прильнув к нему, она поцеловала его в знак благодарности, обвила шею руками и прошептала:

– Знаешь, я передумала. Если не возражаешь, давай займемся любовью.

Когда леди Стейн вошла в гостиную, то там, к своему немалому удивлению, нашла Гриффина, который терпеливо дожидался ее возвращения.

Он встал, но не из вежливости, а из презрения к ней.

Леди Стейн сняла шляпку, но ее руки дрожали и движения были неловкими. Однако она нашла в себе силы гордо вскинуть голову и спросить:

– Каким образом вы попали сюда?

– О, это было не трудно.