— Не знаю. Мне порой кажется, что я — давно мертвец, а мои видения — просто распад мозга, брожение пустых фантазий, в мёртвом мозгу бродят ночные призраки, воображение разваливается и мозаика разбившихся частиц, перетряхиваясь, создаёт имитации новых картинок. Я болен, постоянно знобит… Может ли эта несчастная быть sacrifice humanun? Мне было жаль её… Насколько я понял, она была неизменной мишенью ваших острот, Грациано? Она их заслуживала?

Песте задумался.

— Умом она не блистала, но женщин, блистающих умом, я вообще не видел. Пустая глупышка, чья голова набита нелепыми фантазиями о галантных кавалерах и блестящих придворных. Чем меньше в такой головке ума, тем умнее и даровитее кажутся ей бездари и шарлатаны, вроде Витино и Дальбено. Насколько я слышал от Альмереджи, чтобы получить от оной особы нужное — неизменно приходилось ронять два десятка дежурных фраз о великой любви и её неземной красоте. Но буду откровенен, Альдобрандо, в этом убийстве мне не видится того величия, которого ожидаешь после бесовских видений. Жертва на алтаре дьявола не должна быть смешна.

— Вы смеётесь…

— Ничуть, — перебил Песте, — говорю то, что думаю. Возможно, это действительно, как мудро заметил Дон Франческо Мария, «кустарщина». Её могли убить, потому что она что-то невзначай увидела или услышала, а так как все знали, что язык за зубами Черубина держать не умела, убийца сделал всё, чтобы она замолчала навсегда. Увидеть же или услышать нечто, не предназначенное для её ушей, она могла, где угодно.

— Так хотелось бы думать…что все случайность, — лицо Альдобрандо Даноли исказилось мукой.

Чума кинул на него взгляд, в котором читались несвойственные этому лицу сострадание и жалость. Но утешить Даноли шут не мог, ибо его внутреннее понимание, как ни странно, ничуть не противоречило скорби Даноли.

Альдобрандо неожиданно продолжил:

— Мне так страшно, Грациано. Когда я появился здесь, мне показалось, что я несчастный мертвец, которого невесть зачем занесло к живым со старого погоста. Но чем дальше я здесь… и ныне, в спальне этой несчастной… я вдруг понял, что я — один из немногих живых. Сколько тут мёртвых, Грациано… сколько тут мёртвых…

Глава 12

В которой из допроса своих людей мессир д'Альвелла делает неожиданные и весьма неприятные для себя выводы, а мессир Портофино углубляется в литературные изыскания.

Тристано д'Альвелла пренебрёг советом дружка Чумы и не лёг спать. Он не знал, и в этом была основная трудность, когда именно неизвестный прокрался в покои статс-дамы. Убить её могли с десяти утра, когда она вышла от герцогини… Нет. Её видели в полдень… Итак, с полудня до шести вечера, иначе тело, обнаруженное за час до полуночи, не успело бы остыть. Начать надо было с приёма мантуанцев. Тристано велел разыскать Ипполито ди Монтальдо.

Церемониймейстер появился, за последние недели странно помолодевший. Отношения с супругой, хоть он перестал стараться угождать ей, стал собой, привели к ошеломляющему результату. Джованна сновала вокруг него, как белка, не знала, как ублажить, выряжалась к его возвращению в лучшие наряды, игриво прыгала на колени. Он же стал просто видеть в ней свою женщину и брать то, что принадлежало ему как мужчине.

Прошедшая ночь с паскудным демаршем Песте потешила Ипполито: он терпеть не мог Дальбено, и, выйдя на шум из супружеской спальни и наткнувшись на ненавистного звездочёта в комьях дерьма, долго не мог унять злорадный смех: астролог неоднократно интриговал против него и однажды едва не поссорил с Антонио ди Фаттинанти.

Но к известию об отравлении статс-дамы Ипполито отнёсся совсем иначе. Монтальдо знал покойного Фабио Верджилези, его вдову жалел, понимая, что у бедняжки слишком мало ума, чтобы жить достойно. Убийство — совсем рядом — насторожило и испугало. Сейчас, увидя лицо д'Альвеллы, церемониймейстер насупился. «Кто присутствовал на церемонии приёма гостей?» Ипполито, напряжённо опершись руками о подлокотники, методично перечислил придворных. Д'Альвелла следил по списку. В числе названных были все камергеры, включая собственного сына Ипполито от первого брака, все сановники двора. Женщины наблюдали за церемонией с балкона, окружённого балюстрадой. «Кто-то из мужчин мог незаметно отлучиться?» Ипполито отрицательно покачал головой.

— У дверей был я, — ди Монтальдо помолчал, потом продолжил, — приём продолжался полтора часа. Глупо было привлекать к себе внимание, пытаясь уйти. Её могли убить и до приёма, и после. А мог убить и тот, кого на приёме вообще не было.

— Скудость данных удручает…