Читаем Без аккомпанемента полностью

В этом письме я постаралась по возможности откровенно и спокойно выразить свои чувства. Я писала, что пока не оправилась от потрясения и, возможно, это состояние продлится еще какое-то время, но я надеюсь к нему привыкнуть, поскольку не думаю, что мне придется испытать что-либо подобное вновь. И полагаюсь я только на то, что время лечит. И что у нас с Ватару, наверное, уже не будет таких отношений, как прежде. Но даже понимая это, я ничего не могу поделать со своими чувствами, и это доставляет мне самые сильные страдания.

«Думаю, что ближайший месяц нам лучше не встречаться», — добавила я в конце. Из всего написанного в письме, это была единственная ложь. Какой там месяц — я бы и дня не смогла без него прожить. Я понимала, что неразбериха в наших отношениях с каждой встречей будет только увеличиваться, хотя бы потому, что каждый раз мы снова и снова будем повторять один и тот же разговор, но все равно не могла себе представить, как я смогу жить, не встречаясь с Ватару.

Тем не менее, я изо всех сил старалась напустить на себя фальшивую браваду. А что еще оставалось делать? Разве я смогла бы и дальше, день за днем изображать бессмысленные романтические отношения после того, как Ватару признался мне, что любит Юноскэ? Так что бравада — это единственное, что могло меня спасти. По крайней мере я в это верила.

Примерно через неделю в теткином почтовом ящике лежал ответ от Ватару. Посредине разлинованного листа бумаги для сочинений ровным тонким почерком было выведено: «Кёко, я готов ждать столько времени, сколько понадобится тебе, чтобы успокоить свои чувства. Увидимся в октябре. Жду встречи». Вот и все письмо. А после подписи была мелко нацарапана фраза по-английски, которая в переводе означала «Какой же я глупец!».

Подготовку к экзаменам я забросила. На курсы по-прежнему ходила, но почти все, что мне там втолковывали, пропускала мимо ушей. Результаты пробных испытаний оказались крайне неутешительными: способность к запоминанию материала ухудшилась, а концентрация внимания опустилась до нуля. В голове постоянно стоял туман. Окружающие краски поблекли, и все предметы виделись в каком-то шершавом сером цвете, как на старой черно-белой кинопленке.

Но самым трудным для меня было изображать перед теткой, как будто в моей жизни ничего не изменилось. Встречаться с ней нам приходилось только за столом, но даже за эти короткие промежутки времени, пытаясь попадать в тон теткиных разговоров или улыбаться шуткам из телевизора, я уставала так, что валилась с ног. Обычно после ужина я уходила в свою комнату, раскрывала лежавшие на столе тетрадки и справочники — чтобы тетка, принеся мне чай, видела, что я занимаюсь, — и после этого сидела, рассеянно уставившись в стенку. Иногда я спохватывалась, только когда на улице начинало светать.

При этом у меня совершенно не возникало желания с кем-то посоветоваться. Я вообще не понимала, что это значит — спрашивать совета. Проблемы с учебой, трудности в отношениях с другими людьми, даже обычные любовные неурядицы — это еще куда ни шло, но кто стал бы всерьез выслушивать рассказ о страданиях девочки, которая полюбила гомосексуалиста? По крайней мере среди моих сверстников я не знала ни одного человека, который имел бы на этот счет какое-то определенное мнение. И уж тем более можно было себе представить, что скажут люди старшего поколения, так или иначе уже познавшие всю мерзость окружающего мира. Они наверняка выпучат глаза от удивления и с заинтересованным видом начнут сыпать вопросами, а затем, выспросив все, что только можно, и полностью удовлетворив свое любопытство, безучастно скажут что-нибудь, вроде: «Лучше вам с ним расстаться», — тогда как сами, сгорая от нетерпения, будут лихорадочно думать, кому бы поскорее рассказать эту невероятную историю.

А вопрос, на который я хотела узнать ответ, заключался не в том, надо ли мне расставаться с Ватару. И мне не нужен был фрейдистский анализ людей, склонных к однополой любви. Все, в чем я хотела разобраться — это в себе самой. Я хотела понять, почему я по-прежнему жаждала встречи и продолжения отношений с Ватару, несмотря на то, что в силу единственной, но непреодолимой причины, коей являлась принадлежность к разным полам, мы навсегда утратили какие-либо точки соприкосновения. Звучит смешно, но я проклинала то, что я родилась женщиной, и проклинала то, что Ватару родился мужчиной. Но более всего я проклинала то, что мужчиной был Юноскэ.

Так незаметно прошел сентябрь. Из того, что произошло за этот месяц, я не запомнила ровным счетом ничего, кроме собственных душевных терзаний. Помню только, что как-то раз после обеда, когда закончился дождь, я вышла в сад поиграть с Могу и меня укусило какое-то ядовитое насекомое. У основания правой лодыжки вздулась огромная гнойная опухоль, которая очень долго не проходила. Резкая, пронзающая боль не позволяла даже надеть носки. Тетка настаивала, чтобы я обратилась к доктору, но я так никуда и не пошла. У меня не было настроения общаться с кем-либо, кроме узкого круга необходимых людей. Даже с доктором…