Читаем Бетагемот полностью

— Якоб ничего не знает, Патриция. Никто из нас ни­чего не знает. И я все же улавливаю, к чему ты клонишь.

Роуэн не сводит глаз со старика. Тот смотрит в пол, сквозь пол, сквозь плиту палубы, сквозь трубы и провода под ней, сквозь изоляцию, фуллерен, биосталь, сквозь морскую воду и заиленные слизистые скалы — куда, она может только догадываться. И когда он заговаривает, го­лос его, кажется, доносится из этого далека.

— Что ты хочешь узнать?

— Могла ли у кого-нибудь найтись причина — чи­сто гипотетически — перестроить такой организм, как Бетагемот?

— Сколько угодно, — отвечает далекий голос из тела, которое кажется едва одушевленным.

— Например?

— Точечная доставка. Лекарств, генов, органелл. Та­кой клеточной стенки никто еще не видывал. Не при­шлось бы заботиться об иммунной реакции, защитные энзимы о них и не узнают. Целевая клетка принимает его прямо в себя: лизирование оболочки, ХДД^[12]. Вроде биодеградирующего фуллерена.

— Еще?

— Идеальный стимулятор. При соответствующих условиях эта штука качает АТФ с такой скоростью, что можно одной рукой перевернуть автомобиль. По срав­нению с ним митохондрии просто тухлятина. Солдат с Бетагемотом в клетках, при достаточной дозе, может и экзоскелет перещеголять.

— Если Бетагемот перестроить для этой цели, — по­правляет Роуэн.

— Да, — шепчет старик, — в том-то и дело.

Роуэн очень тщательно подбирает слова:

— А могли найтись... менее узкие сферы примене­ния? Оружие всеобщего уничтожения, промышленный терроризм?

— В смысле, чтобы он работал как сейчас? Нет. Надо было ослепнуть и сойти с ума одновременно, чтобы по­думать о таком.

— Но скорость воспроизводства пришлось бы не­множко увеличить, а? Для коммерческого использования.

Он кивает, по-прежнему глядя в никуда.

— Эти глубоководные организмы так медлительны, что тебе, считай, повезло, если они делятся раз в десять лет.

— А при этом им потребовалось бы больше питания, верно? Чтобы поддерживать ускорившийся рост.

— Конечно, это и ребенку известно. Но нарочно тако­го бы не стали делать, никто не станет добиваться такой цели, это просто был бы неизбежный...

— Побочный эффект, — подсказывает Ютта.

— Побочный эффект, — повторяет старик. Голос его не изменился и по-прежнему доносится, спокойный и далекий, из центра земли. Но на щеках у Якоба Хольц- бринка слезы.

— Значит, не нарочно. Целили во что-то другое, а по­том все пошло... наперекосяк. Ты это хочешь сказать?

— Гипотетически? — Уголки губ у него приподнима­ются в чуть заметной вымученной улыбке. Слезы текут по морщинам и буграм старческого подбородка.

— Да, Якоб. Гипотетически.

Голова кивает.

— Можно что-нибудь сделать? Из того, что мы еще не пробовали?

Якоб качает головой.

— Я всего лишь корп. Не знаю.

Она встает. Старик, уйдя в свои мысли, смотрит вниз. Ютта смотрит на Роуэн.

— Не пойми его неправильно, — говорит она.

— Ты о чем?

— Он этого не делал, он не виноват. Не больше тебя. Не больше любого из вас.

— Я понимаю, Ютта.

Она прощается. Последнее, что она видит через за­крывающийся люк — как Ютта Хольцбринк надевает на склоненную голову мужа гарнитуру сонника.

Теперь уже ничего не исправишь. Нет смысла обвинять, тыкать в кого-то пальцем. И все же она рада, что навестила их. Даже в некотором смысле благодарна. Благодарность эгоистическая, но лучше, чем ничего. Утешение, уж какое есть, Патриция Роуэн находит в том, что оказалась не первой из виноватых. Даже Лени Кларк, русалка Апока­липсиса, оказалась не первой. Роуэн оглядывается на люк в конце голубого коридора.

Все началось отсюда.

ПОРТРЕТ САДИСТА НА СВОБОДЕ

Технически это называлось «складной катастрофой». На графике она выглядела как цунами в разрезе: гладкая крыша наступающей волны выдается вперед, прогибается под гребнем и уходит плавной дугой к новому низкоэнер­гетическому состоянию равновесия, при котором камня на камне не остается.

С земли все представлялось намного грязнее: отказ энергосетей, судороги систем жизнеобеспечения и удале­ния отходов, забитые взбудораженными толпами дороги, до революции — один шаг. Полиция в экзоскелетах давно отступила с уровня улиц; только «оводы» роились над головами, поливая толпы газом и ультразвуком.

Для переднего края волны существовало отдельное название. Момент хаотического перегиба, в котором тра­ектория прогибается внутрь перед тем, как обрушится волна, именовали «точкой перелома». Западная часть Н'АмПацифика миновала ее в последние тридцать че­тыре часа: все, что находилось к западу от Скалистых гор, можно было более или менее списывать со счетов. УЛН опускала все доступные барьеры — для людей, товаров, даже электроны замораживали на ходу. С какой стороны ни посмотри, на Кордильерах мир заканчивался. Теперь только правонарушители могли выходить за эту границу и пытаться что-нибудь сделать.

Что ни сделай, на этот раз всего будет мало.