Чтобы снять возбуждение, он выпил полстакана водки, но уснул только на рассвете; очнулся же в восьмом часу утра с тяжелой головой, и в сознании вертелась одна и та же мысль: «мастерская, ночной Звонок, мастерская…» Сон не освежил, ночное бессилие не уходило, осенний холодок из открытой форточки полз по влажной груди. И он почему-то вспомнил, что в мудрой астрологии есть счастливые созвездия возвышения и мрачные созвездия упадка, что именно они влияют на судьбы людей и государств. И подумал, что после страшных дней девяносто третьего года все перевернулось, потеряло веру, значимость, нужность, неудержимо погружалось в бездонность упадка, заражая людей равнодушием, ненавистью, терпеливым безволием, которое он презирал больше всего в себе и в других.

«Таня! – вдруг дрогнуло в нем. – Таня, милая моя, Таня… Несчастная, беспомощная. Там в клинике…»

Он бросился с постели к телефону, стал искать визитную карточку Бальмонта-Суханова, бессознательно повторил вслух найденный номер его телефона, набрал, но услышав продолжительные гудки, глянул на часы – в эту раннюю пору главного врача не было в кабинете; очевидно, профессор был еще дома, завтракал перед уходом в клинику, еще неодетый, но безупречно выбритый, со своими безмятежными, ясными, не пропускающими вовнутрь глазами.

Ему хотелось смыть с себя липкую ночную испарину, ощутить свежесть воды, забыть запах кислоты, нечистой одежды, который преследовал его после Бологово. Минут пять он стоял под душем, подставив лицо прохладному, буйно колющему плечи ливню, ожидая облегчения. Но облегчения не наступило ни после душа, ни после повторного звонка в клинику, ни после немногословного разговора с Бальмонтом-Сухановым, бесчувственно переспросившим:

– Вы интересуетесь, молодой человек, состоянием Татьяны Ромашиной? Пока не могу вас ничем обрадовать. Рано ждать перемены. Вы расстались с вашей подругой не на несколько дней, на месяцы, молодой человек. Наберитесь терпения.

– Наберусь, профессор, – не без раздражения ответил Андрей и с недоверием к медицинскому авторитету, в голосе которого не затеплилось ни искорки соучастия, так хлопнул трубкой по аппарату, что внутри его зазвенело.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В девятом часу вечера приехал без предварительного звонка Спирин, по обыкновению, немного навеселе, привез в дипломате бутылку «Мартеля», потер руки, сказал:

– Зело хочу выпить с тобой, Андрей! Физиономия у тебя пасмурная.

– Был у Пескова? – спросил Андрей. – Думаю: здесь он ни при чем.

– Не торопи историю, старик. Дай просушить горло, – взмолился Спирин, откупоривая бутылку. – И ставь не рюмки, а фужеры. Из рюмок по ночам тайком пьют тараканы. Чувствуешь, какой запах? Шик! Юг, море, солнце, Франция! Будем закусывать лимоном, орешками и турецким рахат-лукумом. Я привез эти деликатесы… Дай только сахар к лимону. За удачу, хоп? – И, щедро разлив действительно пахучий коньяк, чокнулся с Андреем, выпил до дна, захрустел орешками, проговорил: – Ты прав. Песков – медуза. Но профессиональный негодяй и спекулянт. Прижал я его крепко, без церемониала, толстяк рыдал белугой, грохнулся на колени, клялся и божился, что у него и в голове ничего противозаконного не было, что он, дескать, глубоко уважал талант Демидова и глумления бы не совершил. Одначе… веры ему у меня – никакой. Хреновый искусствовед, торгаш, денежный мешок, имеет дело с иностранными посольствами. А улик никаких. Перешерстил всю его квартиру. В общем – не квартира, а музей. Работы твоего деда я малость знаю, точнее говоря – почерк, манеру. Думал, наткнусь на какую-нибудь дуриком заначенную вещицу Демидова… Безрезультатно. Был в его магазинчике – итог тот же. Ноль целых… Есть у него дача в Кратово. Туда сегодня не добрался. Но подозреваю – стервец он ушлый и на даче ворованных вещей держать не рискнет. Дача проходимца – это куда сыскари с налета прут с обыском. Дачу Пескова я прощупаю при помощи своих ребят. Перероют весь участок.

– Загадочно, – пожал плечами Андрей. – Я чуть-чуть понимаю область твоей работы. Но что за ребята, прости за детский вопрос?

Спирин вторично разлил коньяк, понюхал, сладостно округляя ноздри – «умереть можно, южная благодать!» – и ответил как бы между прочим:

– У меня в распоряжении, старик, десяток отменных молодцов. Так что будь уверен!

– В чем, Тимур?

– Ребята знают свое дело, мастера классные. Профессионалы на подбор. Главное – держать сейчас уши топором на таможне. Сигнал туда уже дали. Будут щупать иностранцев, – сказал Спирин и бросил горсть орешков в рот, с аппетитом закусывая коньяк. – Что раздумываешь? О чем затосковал, детина, ездок приветливо спросил. Пей и никаких интеллигентских сомнений! Я берусь раскрутить твое дело, потому что знаю, кто такой в искусстве твой дед. Да и ты мне не чужой. Хоп? Возражений нет? Так что если картины в России, мы их раскопаем. Это наша забота. А ты, старина, подумай о гонораре моим ребятам, которые будут трудиться в поте лица. Вот это твоя забота. Подчеркиваю: не мне гонорар, а им! Все мои действа – любовь к охоте.