– Будет гораздо больнее, Афанасий, если вздумаешь болтать лишнее, запомни, друг милый, я не шучу, – отпустив руку Жаркова, пообещал Спирин, и в его повышенном ласковом обещании не было прямой угрозы, а прозвучало нечто другое, отчего мясистые губы Жаркова запрыгали в нервном ознобе:

– На коленях, на коленях могу поклясться! Я не предатель! Я верный товарищ! Я ни разу в жизни… Ой, как больно!

Он замотал рукой, стал дуть на пальцы, униженно заискивая перед силой Спирина.

– Иди, актер, не наводи тоску, – посоветовал скучно Спирин. – Сцена тебя испортила. Вынула душу мужика, а вставила хрен знает что взамен.

– Да, да, Тимур, ты умный, ты угадал, да, да, меня испортили, испортили, – через меру льстиво заспешил Жарков и с выражением страдания на цыпочках вышел из комнаты. – Да, да, – забормотал он в дверях. – Да, да, я виноват, меня испортили…

Андрей чувствовал, как в нем поворачивается сопротивление, противодействие тому, что негаданно и больно приоткрылось ему между давними товарищами, неуклонно остывающее в последние годы единение, и он сказал с насмешкой:

– Разыграли какой-то скверный анекдот! Давайте уж лучше разыграем фарс, с чувством набьем друг другу морды и разойдемся в настроении удовлетворенном! Адью! Я сыт всем по горло! – Он поднялся, затянул свистнувшую молнию на куртке. – Все! На сегодня хватит, расходимся!

– Предложение принято, – посмеиваясь, подхватил Спирин.

Он поднялся следом за Андреем, подобно борцу оправил движением плеч расстегнутый пиджак, сказал с несерьезным сочувствием, которое можно было посчитать за шутку:

– Не обижайтесь, друзья, я ни с того ни с сего подумал сейчас… Писать прозу, стихи – это, как понятно и ежу, творчество. Правильно, Стасик? Хоп? А писание же статей, репортажей, рекламной чепухи, интервью – это, извиняюсь, приспособление к спросу и времени, а по-русски говоря – рабский труд. Я ушел из журналистики и почувствовал себя повольнее…

– Похвально. На радость истине снял швейцарскую ливрею, – одобрил иронически Андрей. – Только к чему эта последняя атака вдруг? Здесь спор излишен. Журналистика дело и святое и продажное, Тимур.

– И нечто похуже! – отчеканил Татарников. – Но всех в геростратовских лакеев не превратишь!

– Стоп, недруги разума, стоп! Блажен лишь тот, кого удовлетворяет поверхность жизни! – воскликнул преувеличенно книжно Мишин. – Но вопль ада нашего времени сильнее Дантова ада – и блаженство нам только снится! Я с вами прощаюсь! Мои двери для вас открыты. Водку не всегда, а пиво обещаю! А в общем-то, в обществе без единства не может быть национальной журналистики. Плачевно, конечно, но факт.

Когда расходились, Андрей помялся перед дверью, взглянул на Мишина, хотел сказать что-то и не сказал, вышел последним.

ГЛАВА ШЕСТАЯ