И Франц Биберкопф и горбун дуют себе в кулаки. Торговля до обеда идет вяло. Какой-то тощий пожилой человек, потертый и засаленный, в зеленой войлочной шляпе, пускается с Францем в разговоры, спрашивает, выгодно ли торговать газетами. Это самое и Франц когда-то спрашивал. «Подходящее ли это для тебя дело, коллега?» – «М-да, мне уж пятьдесят два стукнуло». – «Вот то-то и оно. Ведь после пятидесяти лет начинается мокрец. В полку у нас был старый капитан запаса, лет сорока, из Саарбрюкена[408], бывший агент по лотерейным билетам, – то есть это он говорил, а может быть, он на самом деле папиросами торговал, – так у него мокрец образовался уже в сорок лет, на пояснице. Но только он от этого мокреца сделал себе такую выправку, что о-го-го! Ходил словно метла на роликах. Он постоянно натирался коровьим маслом. А когда коровьего-то масла больше не стало, году этак в 1917-м, а выдавали только пальмин[409], растительное масло первый сорт, да еще прогорклое, капитана взяли да убили».

«А что ж мне делать? На завод меня уж тоже не принимают. А в прошлом году мне делали операцию, в Лихтенберге, в больнице Святого Губертуса. Вырезали яичко, говорят, было заражено туберкулезом, у меня, знаешь, еще и посейчас боли». – «Ну, тогда будь осторожен, а то еще и другое вырежут. Тогда уж лучше тебе сидеть на месте, стать извозчиком, что ли». Борьба в Центральной Германии продолжается, переговоры не дали результатов, посягательство на закон о правах квартиронанимателей[410], проснись, квартиронаниматель, у тебя над головой крышу ломают. «Да, да, приятель, – продолжает Франц, – газетами торговать – дело хорошее, но газетчика ноги кормят, а затем надо иметь голос, как у тебя насчет голоса – петь умеешь? То-то же, у нас это – первое дело: уметь петь и уметь бегать. Нам нужны крикуны. Кто громче кричит, тот больше и зарабатывает. Такая уж, я тебе скажу, оголтелая компания. Вот, погляди-ка, сколько здесь грошенов[411]?» – «По-моему – четыре». – «Верно. По-твоему – четыре. В том-то и штука. По-твоему. А если кто торопится и шарит в карманах, а у него только полгрошена, а потом марка или десять марок, то спроси кого хочешь из нашего брата – они все умеют менять деньги. И до чего они ловко это делают, что твои банкиры! Умеют менять, что и говорить, сразу и процент свой учтут и что угодно, глазом не моргнешь, так это у них все живо».

Старик вздыхает. «М-да, – не унимается Франц, – в твои-то годы, да еще с мокрецом. Но если ты, брат, возьмешься за это дело, то не бегай один, а найми себе двух помощников помоложе, конечно, придется им платить, пожалуй, даже половину всего, но ты будешь вести все расчеты и можешь не утруждать ноги и голос. А затем надо иметь хорошие связи и хорошее место. И еще, для бойкой торговли, требуются спортивные состязания или смена правительства. Вот, например, по случаю смерти Эберта[412] у газетчиков, говорят, газеты прямо с руками рвали. Да ты, брат, не огорчайся, все это еще только с полгоря. Вон, взгляни на тот копер и вообрази, что он свалился тебе на голову, чего ж тебе тогда еще долго раздумывать?» Посягательство на закон о правах квартиронанимателей. Поквитались за Циргибеля[413]. Выхожу из партии предателей[414]. Англия скрывает переговоры с Амануллой[415], Индия ничего не должна знать.

Напротив, у радиомагазина Уэбба[416] мы заряжаем аккумулятор – пока работает бесплатно, – стоит бледная девица в надвинутой на самые глаза шапочке и как будто о чем-то усиленно размышляет. Шофер такси рядом с нею думает: раздумывает ли она, ехать ли ей со мной и хватит ли у нее на это денег, или она кого-нибудь поджидает? Но та только слегка сгибается в своем бархатном пальто, как будто она что-то вывихнула, а затем снова пускается в путь, ей просто немного нездоровится, и тогда у нее всякий раз бывают какие-то ноющие боли внутри. Она готовится к экзаменам на учительницу, посидит сегодня дома и сделает себе согревающий компресс, к вечеру эти боли вообще стихают.

Некоторое время – ничего, передышка, дела поправляются