Читаем Берлин, Александрплац полностью

«Как? Это ты? В чем дело?» – «Послушай, Карл, ты можешь спокойно впустить меня, я никого не укушу». И – в дверь. Вот и мы! Ишь, какой прыткий, видали?

«Почтеннейший господин Карл, хоть ты и специалист-слесарь, а я простой чернорабочий, все-таки нечего тебе такого форсу задавать. Можешь тоже сказать мне здравствуй, когда я тебе говорю с добрым утром». – «Чего тебе тут надо, любезнейший. Разве я тебя впустил? Чего ты в дверь прешься?» – «Ладно, ладно! Жена-то твоя дома? Может быть, я с ней могу поздороваться?» – «Нет, ее дома нет. А для тебя и вообще нет. Для тебя никого дома нет». – «Вот как?» – «Да. Никого нет». – «Ну а вот ты же дома, Карл». – «Нет, меня тоже нет. Я только поднялся за вязаной жилеткой и должен сейчас же вернуться в мастерскую». – «Что ж, так хорошо идут дела?» – «Хорошо». – «Значит, ты меня выгоняешь?» – «Да я тебя вовсе и не впускал. Собственно говоря, что тебе тут надо? Как тебе вообще не стыдно являться сюда и позорить меня, когда тебя все в доме знают?» – «Пускай себе лаются, Карл. Это должно нас меньше всего тревожить. В их дела и делишки я тоже не хотел бы заглянуть. Знаешь, Карл, из-за людей тебе нечего беспокоиться. Вот сегодня полиция арестовала у нас одного такого, цехового мастера, плотника, а еще он у нас был управляющим домом. Можешь себе представить? И вместе с женой. Крали они, понимаешь, как сороки. А я разве что-нибудь украл? А?» – «Послушай, мне пора идти. Ступай, брат, не задерживайся. Чего мне тут с тобой канителиться. А если попадешься на глаза Минне, то держись, возьмет она метлу да как начнет тебя ею чистить». Скажите пожалуйста, много он понимает о Минне! Этакий рогоносец, а еще рассуждает! Ой, потеха! Если у барышни есть кавалер, она его любит на свой манер. Карл подходит к Францу вплотную: «Ну, чего ты еще стоишь? Мы с тобой не родственники, Франц, и – никаких гвоздей. А если тебя выпустили теперь из каталажки, так ты уж сам должен знать, что тебе делать». – «Я, кажется, у тебя денег не просил». – «Нет, а Минна не забыла Иду, сестра ведь ей, и для нас ты все еще тот самый, какой ты был. Покончено у нас с тобой, понимаешь?» – «Да ведь я же Иду не убил. Со всяким может случиться, что у него рука согрешит, когда он в ярости». – «Ида умерла, а ты ступай своей дорогой. Мы люди честные».

Ах ты, собака ты, собака, да еще рогатая, этакий злыдень, уж не сказать ли ему в лицо, как было дело с Минной, да у такого сопляка можно жену живьем из постели взять. «Я свои четыре года отсидел минута в минуту, и ты не можешь измываться надо мной больше, чем суд». – «Какое мне дело до твоего суда? Ступай, брат, проваливай. Раз навсегда! Для тебя этого дома не существует. Раз навсегда!» Что это с ним, с господином слесарем-то, того и гляди драться начнет.

«Да я ж тебе говорю, Карл, что хочу помириться с вами, после того как отбыл наказание. Вот я тебе руку даю». – «А я ее не беру». – «Это-то я и хотел знать. (Эх, взять бы его, да за ноги, да башкой об стенку!) Вот теперь я это знаю, все равно что по писаному». И с тем же лихим жестом, что и перед тем, нахлобучивает шляпу: «Ну, в таком случае счастливо оставаться, Карл, господин слесарных дел мастер Карл. Поклонись Минне и скажи ей, что я приходил узнать, как дела. А ты, свинья супоросая, самая что ни на есть последняя сволочь. Заруби это у себя на носу, и на, понюхай мой кулак, если тебе что нужно, только не наткнись на него. Уж такая ты дрянь, что мне Минну жаль за тебя».

И вон из квартиры. Спокойно – вон. И спокойно и медленно – вниз по лестнице. Пусть-ка тот попробует пойти следом, где уж там, не посмеет. А в кабачке напротив Франц опрокинул одну-единственную рюмочку шнапса, на подкрепление души. Авось тот все-таки явится. Подожду. Да где уж там. И, весьма довольный собою, Франц отправился дальше. Деньги? Деньги мы раздобудем где-нибудь в другом месте. И ощущал игру мускулов и – ничего, мы еще выправимся!

– Ты хочешь задержать меня на моем пути и повергнуть наземь? Но у меня рука, которая может задушить тебя, и ты не справишься со мной. Ты наступаешь на меня издеваясь, ты хочешь обрушиться на меня презрением – не на меня, не на меня – я очень силен. Я могу не обращать внимания на твои оскорбления. Твои зубы не проникают сквозь мою броню, от гадюк я заворожен. Я не знаю, кто тебе велит идти против меня. Но ведь я же в силах тебе противостоять.

– Ладно, говори. Как радостно поют птички, спасшись однажды от хорька. Но хорьков много на свете, и пусть себе птичка поет! Пока что у тебя еще нет глаз для меня. Пока что у тебя еще нет нужды глядеть на меня. Ты слышишь болтовню людей, шум улицы, гудение трамвая. Дыши себе, слушай. Среди всего этого ты когда-нибудь услышишь и меня.

– Кого? Кто говорит?

– Не скажу. Сам увидишь. Сам почувствуешь. Закали свою душу. Тогда я буду говорить с тобой. Тогда ты увидишь меня. Но глаза твои ничего не будут источать, кроме слез.

– Ты можешь говорить так хоть еще сто лет. Я же только смеюсь над этим.

– Не смейся. Не смейся.