Читаем Берлин, Александрплац полностью

Кельнер подает заказанные ликеры, и каждый разрешает себе рюмочку-другую. Мици проговаривается, что была на том вечере, и у них завязывается оживленная беседа. Маэстро за роялем исполняет по общему требованию публики: В Швейцарии, в Тироле, слова Фрица Роллера и Отто Странского, музыка Антона Професа[643]. Ах, в Швейцарии, в Тироле! Хорошо там и привольно; ах, в Тироле, ах, в Тироле, молоко из-под коровы; а в Швейцарии Юнгфрау, и высокие там горы. Требуйте во всех нотных магазинах. Мици хохочет, подпевает: Ю-ху! и Холороиди! вот сейчас мой милый Францекен воображает, что я у моего старика, а я – у него самого, только он этого не замечает.

А потом – давайте прокатимся на автомобиле по окрестностям. На это согласны и Карл, и Рейнхольд, и Мици, или в обратном порядке – и Мици, и Рейнхольд, и Карл, или еще так: и Рейнхольд, и Карл, и Мици, – словом, все согласны. И вдруг надо же случиться, чтоб зазвонил телефон и кельнер вызвал господина Маттера к аппарату, значит, вот насчет чего ты сейчас подмигивал, Рейнхольд, шельма ты этакая, ну ладно, так и быть, не выдам тебя, Мици ведь тоже улыбается, по-видимому, вы оба ничего не имеете против приятного времяпрепровождения. И вот Карлхен уже возвращается от телефона, Карлуша, Карлуша, ведь ты мне всех милей, – что случилось, заболел кто-нибудь? Нет, просто экстренно вызывают в Берлин, а ты, Мици, можешь остаться, конечно, почему бы нет, но я непременно должен съездить, сами знаете – дела, дела. Он еще целует Мици на прощанье, смотри, Карл, не проболтайся, да нет же, мышонок, с какой стати, до свиданья, Рейнхольд, с праздничком тебя, Христос воскрес. И шляпу с вешалки – и айда.

Сидим тут. «Ну, что вы на это скажете?» – «Ах, фрейлейн, вам намедни не стоило так кричать из-за пустяков». – «Это я с перепугу». – «Что вы? Передо мной?» – «В конце концов, ко всякому человеку можно привыкнуть». – «Вы очень любезны». Ишь как эта канашка умеет глазки строить, этакий лукавый бесенок, пари, что она еще сегодня будет моя. Ой, не дождешься, миляга, она собирается только помучить тебя, чтобы ты рассказал ей все, что знаешь. Глаза, глаза-то у тебя какие. Словно ты целый пучок сельдерея съел.

Наконец маэстро за роялем исчерпал весь свой репертуар, да и роялю пора отдохнуть, устал ведь, спать захотел, Рейнхольд и Мици идут погулять, бродят по холмам, заглядывают в лес, говорят о том о сем и идут под руку, и этот Рейнхольд вовсе не так уж плох. А когда в шесть часов возвращаются в кургауз, Карл уже вернулся на автомобиле и поджидает их. Неужели же ехать теперь домой, вечером будет полнолуние, мы все вместе отправимся в лес, будет чудесно, что ж, это можно. Так что в восемь часов они втроем отправляются в лес, а потом Карлу поручается вернуться, заказать в гостинице комнаты и распорядиться насчет автомобиля. Встретимся, говорят, потом на террасе у кургауза.

Много в том лесу деревьев, много там ходит людей под ручку, есть там и уединенные тропинки. Рейнхольд и Мици, замечтавшись, идут рядом. Мици все хочется что-то спросить, но не знает, что именно, ах, так хорошо идти под руку с этим человеком, ах, спросить можно и в другой раз, сегодня вечер такой чудный. Но, боже мой, что подумал бы обо мне Франц, надо поскорей уйти из этого леса, хотя тут так хорошо. Рейнхольд предложил ей руку, у него есть правая рука, и он идет слева, Франц всегда идет справа, странно так идти, какая сильная у него рука, настоящий мужчина. Они идут меж деревьев, почва мягкая, а у Франца губа не дура. Надо будет девчонку у него отбить, с месяц она будет принадлежать мне, а он как хочет. Ну а если он станет бузить, то получит при первом же случае по башке, так что даже и встать забудет, красивая баба, черт подери, с огнем, и верна ему.

Идут, болтают о том о сем. Темнеет. Лучше говорить, чем молчать; Мици вздыхает, опасно, очень опасно идти, не разговаривая и лишь ощущая близость другого. Она только глядит на дорогу, куда она ведет. Не знаю, что мне от него надо, ах, Господи, что же мне от него надо, в самом деле. Они почти все время кружат на одном месте. Мици незаметно тянет в сторону шоссе. Открой глаза, приехали.

Часы показывают восемь. Рейнхольд достает карманный фонарик, они направляются в гостиницу, лес остался позади, ах, птички пели там так чудно, так чудно[644]. Что-то дрогнуло в Рейнхольде. Удивительно тихая была прогулка. У него просветленные глаза. Он мирно шагает рядом со своей дамой. Жестянщик одиноко поджидает их на террасе. «Получил комнаты?» Рейнхольд оглядывается – нет Мици, исчезла. «Где ж моя дама?» – «Ушла к себе в комнату». Он стучится к ней. «Велели сказать, что уже легли».