Читаем Берлин, Александрплац полностью

Друзья благословляют Франца на все, что он делает. Еве, которая все еще любит его, очень хотелось бы пристроить ему одну девицу. Он отнекивается, говорит, что уже знает ее, да нет, ты ее не знаешь, Герберт ее тоже не знает. Каким образом ты мог бы быть знаком с ней, она совсем недавно в Берлине, из Бернау[530], и приезжала сюда только по вечерам, ну, я ее как-то встретила у Штеттинского вокзала, разговорилась с ней и сказала: деточка, ты еще себя погубишь, если будешь приезжать сюда, здесь, в Берлине, никому не устоять. А она засмеялась и ответила, что хочет только повеселиться. И вот, представь себе, Франц, – Герберт эту историю уже знает, и Эмиль тоже – сидит она как-то поздно вечером, часов в двенадцать, в кафе. Я подхожу к ней, спрашиваю: Ну, что за лицо ты делаешь, смотри, детка, не дури. Тут она расплакалась, говорит, что ее водили в участок, документов при ней не было, что она несовершеннолетняя и боится вернуться домой. Там, где она служила, ее выставили, потому что полиция послала о ней запрос, а потом выгнала ее из дому и родная мать. Плачет девчонка, убивается. Это за то, – говорит, – что мне хотелось хоть немножечко повеселиться. Ведь в Бернау можно по вечерам повеситься со скуки.

Эмиль слушает, как всегда облокотившись на стол, и говорит: «Девчонка права. Я тоже знаю Бернау. По вечерам там скучища адская».

Ева: «Ну вот я и забочусь о девочке. К Штеттинскому вокзалу я ее больше не пускаю».

Герберт важно курит гаванскую сигару: «Если ты, Франц, мужчина с понятием, то можешь сделать из нее что угодно. Я ее видел. Девчонка породистая».

Эмиль подтверждает: «Чуть-чуть молода, но породистая, это верно. Кость у нее крепкая». И они продолжают дуть шампанское.

От этой девчонки, которая стучится на другой же день в назначенное время к нему в дверь, Франц в восхищении с первого взгляда. Ева его разлакомила, а кроме того, ему хочется угодить Еве. Но девчонка и в самом деле прелесть, высший сорт А один, – такого кушанья в его меню еще не встречалось. Она – маленького роста, похожа в легком белом платьице без рукавов на школьницу, у нее мягкие, медленные движения, и она как-то незаметно сразу очутилась рядом с Францем. Не прошло и получаса, как он уже не может себе представить свое существование без этой маленькой канашки. Собственно говоря, ее зовут Эмилией Парзунке, но ей хотелось бы, чтоб ее звали Соней. Так назвала ее Ева, потому что у нее такие русские скулы[531]. «А Еву, – просительно говорит она, – по-настоящему тоже зовут не Евой, а Эмилией, как и меня. Это она мне сама сказала».

Франц покачивает ее у себя на коленях, глядит во все глаза на это субтильное, но упругое чудо и только диву дается, какое ему счастье привалило. Замечательно, как это в жизни бывает: то вверх, то вниз. А человека, который так переименовал Еву, он хорошо знает, это ж он сам был, а она была его подружкой до Иды, эх, оставался бы он лучше верен Еве. Ну да ладно, зато теперь у него вот эта.

Но Соней она зовется у него только один день, а затем он просит пощады, терпеть не может он эти иностранные имена. А раз она из Бернау, то она может называться и как-нибудь иначе. У него, говорит он, было уже много подружек, это она может себе представить, но еще не было ни одной, которую звали бы Марией[532]. А такую ему бы очень хотелось иметь. И с тех пор он называет ее своей Мици[533], Мицекен.

И вот немного погодя – этак во второй половине июля – у Франца случается с ней хорошенькая история. Но не то чтоб у нее вдруг родился ребенок или чтоб она оказалась больной. Нет, это нечто совсем другое, что пробирает Франца до мозга костей, но, в общем, не представляет ничего страшного. В те дни Штреземан собирается поехать в Париж[534], а может быть, и не собирается, в Веймаре обваливается потолок в здании телеграфа[535], а какой-то безработный едет следом за своей невестой, укатившей с другим в Грац, убивает обоих из револьвера, а затем пускает и себе пулю в лоб[536]. Что ж, такие дела бывают при всякой погоде, к ним следует отнести и гибель от неизвестной причины всей рыбы в Белом Эльстере[537]. Когда читаешь что-нибудь в таком роде, то поражаешься; но произойди то же самое на ваших глазах, оно не покажется таким грандиозным, собственно говоря, такие дела случаются в каждом доме.