«Да я был бы дураком, если бы делал такую работу за какие-то гроши. Шелковое манто я и сам желаю носить – вот что я бы сказал». – «Попробуй скажи». – «И постарался бы устроить так, чтоб я и вправду носил шелковое манто. Иначе я был бы дураком, а хозяин был бы прав, когда совал бы мне в руку паршивые восемь грошенов». – «Чего вздор болтаешь?» – «Это ты потому, что у меня брюки в грязи? Знаешь, Эмми, это от лошади, которая упала в шахту подземки. Нет, меня за восемь грошенов не купить, мне, может быть, тысячу марок нужно». – «И ты их получишь?»

Она испытующе глядит на него. «Сейчас-то их у меня нет. Я только говорю, что… Но я их получу – тысячу марок, а не восемь грошенов». Она прижимается к нему, изумлена и счастлива.

Американское заведение для утюжки мужского платья[516], окно открыто, видны две дымящиеся доски для утюжения, в глубине сидят и курят несколько далеко не американского вида мужчин, а впереди работает, сняв пиджак, молодой черненький портной. Франц окидывает взором все помещение. Радостно восклицает: «Эмми, крошка Эмми, как чудно, что я тебя сегодня нашел!» Она еще не понимает этого человека, но ей очень лестно, вот-то будет злиться тот, кто ее покинул. «Эмми, милая Эмми, – продолжает Франц, – ты только взгляни, что за лавочка!» – «Ну, много он не заработает своей утюжкой». – «Кто?» – «Да вот этот, черненький». – «Он-то нет, но зато другие». – «Которые? Вон те? Почему ты так думаешь? Я их не знаю». – «Да и я их тоже в первый раз вижу, но я их знаю, – торжествует Франц. – Ты только на них взгляни. А хозяин? В магазине он утюжит, а в задней комнате? – делает что-то совсем другое». – «Сдает на часы?» – «Пожалуй что и так, хотя – нет! Это ж все жулики. Как по-твоему, чьи это костюмы, которые тут висят? Зайди сюда агент уголовного розыска и спроси, как и что, так эти господа живо задали бы ходу, только держись». – «Почему?» – «Потому что все это – краденый товар, сданный сюда на хранение. Заведение для утюжки мужского платья. Как бы не так! Шустрые ребята! А? Ишь как дымят! Живут себе не тужат».

Франц и Эмми продолжают прогулку. «Ты бы тоже должна так устроиться, как они, Эмми. Это единственно правильный путь. Только бы, упаси бог, не работать! Выбей ты этот вздор, „работать“, из своей головы. От работы можно получить мозоли на руках, но не деньги. В лучшем случае – дыру в голове. Трудом праведным не наживешь палат каменных. Это верно. Только мошенничеством. Сама видишь».

«А ты чем занимаешься?» – спрашивает она, преисполненная надежды. «Пойдем-ка дальше, Эмми, я тебе потом скажу». Они снова в самой сутолоке Розенталерштрассе, а затем выходят через Софиенштрассе на Мюнцштрассе. Франц бодро шагает. Рядом с ним трубы играют лихой марш. Врага мы победили в открытом бою, тратата, тратата, тратата, мы город захватили и золоту казну, тратата, тратата, тратата![517]

Парочка веселится от души. Особа, которую подцепил Франц, – женщина с огоньком. Правда, ее зовут всего только Эмми, но через развод и патронат она уже прошла. Оба в прекрасном настроении. Эмми спрашивает: «Где ж у тебя другая рука?» – «Она дома у моей невесты, которая не хотела меня отпустить, так что пришлось оставить у нее руку в залог». – «Надеюсь, твоя рука такая же веселая, как и ты сам?» – «Еще бы! Разве ты еще не слышала? Я открыл дело с моей рукой, стоит моя рука, знаешь, на столе и целый день клянется: Только кто работает, тот и ест[518]. А кто не работает, должен голодать. Моя рука клянется в этом целый день, за вход десять пфеннигов, а беднота ходит смотреть и радуется». Эмми хохочет до упаду. Франц тоже смеется: «Тише, ты мне еще и вторую руку выдернешь, чумовая!»

У нового человека и голова новая

По городу разъезжает замечательная колясочка – маленький кузов на колесиках, а в ней паралитик, который приводит ее в движение при помощи рук, действуя ими как рычагами. Колясочка разукрашена массой разноцветных флажков, и паралитик едет по Шенгаузераллее, останавливается на всех перекрестках, вокруг него собирается публика, и его помощник продает открытки по десяти пфеннигов за штуку, с таким текстом: