Читаем Берлин, Александрплац полностью

Рейнхольд так разошелся, что немедленно предпринял дальнейшие шаги. Домой он вернулся лишь в понедельник, в обед. Прикроем, возлюбленные братья и сестры, огромнейшим, этак метров в десять квадратных, плащом любви к ближнему промежуток времени от воскресенья до этого момента. Сделать то же самое по отношению к предшествовавшему времени мы, к сожалению, не могли. Удовлетворимся установлением факта, что, после того как в понедельник в положенное для этого время взошло солнце и затем в Берлине началась обычная сутолока и суетня, Рейнхольд ровно в час дня, то есть в 13 часов, выставил из своей комнаты сверхсрочную Труду, которая у него зажилась и не желала убираться. Как хорошо в субботу мне, тулли-тулли, когда козел бежит к козе, тулли-тулли[482]. Другой писатель, по всей вероятности, придумал бы теперь для Рейнхольда какое-нибудь возмездие, но я же, право, не виноват, что такового не последовало. Рейнхольд был в веселом настроении, и вот, для повышения этого веселого настроения, на предмет усиления веселости, он выставил вон Труду, ту самую Труду, которая отличалась постоянством и поэтому не желала выметаться. Собственно говоря, сам он этого тоже не желал, но сей поступок совершился, несмотря на его нежелание, до некоторой степени автоматически, главным образом при участии его среднего мозга: дело в том, что человек этот был сильно наспиртован. Таким образом, ему содействовала сама судьба. Наспиртование состоялось в те моменты, которые мы отнесли к минувшей ночи, и, чтоб продолжать наше изложение, нам остается только спешно разъяснить некоторые детали. Рейнхольд, этот слабовольный человек, который казался Францу таким смешным и который до сих пор никогда не отваживался сказать женщине резкое или решительное слово, смог вдруг в час дня страшно избить Труду, вырвать ей волосы, расколотить о ее голову зеркало, а под конец, когда она подняла крик, в кровь расквасить ей морду, да так, что эта морда еще вечером, когда Труда пошла показаться доктору, вся вспухла. Девчонка за несколько часов утратила всю свою красоту, а именно вследствие рукоприкладства со стороны Рейнхольда, которого она и хотела привлечь к ответу. Но пока что ей приходилось мазать губы мазью и молчать. И все это, как сказано, Рейнхольд смог потому, что его большой мозг был одурманен несколькими рюмками шнапса, вследствие чего его средний мозг, который был у него вообще более развит, перевесил.

Сам он, к концу дня кое-как очухавшись и придя малость в себя, с изумлением констатировал в своей комнате некоторые перемены, которые можно было только приветствовать. Труда исчезла. И притом – без остатка. Ибо ее корзина тоже исчезла. Далее, зеркало было разбито, а на пол кто-то некультурно наплевал, э, да плевки-то ведь с кровью. Рейнхольд постарался сообразить, откуда сие. Его собственный рот был цел и невредим, значит это Труда тут наплевала, а он, стало быть, набил ей морду. Это открытие привело его в такой восторг и восхищение самим собою, что он громко расхохотался. Подняв с пола осколок зеркала, он стал смотреться в него: ай да Рейнхольд, здорово ты ее, я от тебя ничего подобного не ожидал! Молодец, Рейнхольдхен, молодец! И рад, и доволен. Даже по щеке себя потрепал.

А затем задумался: Что, если ее кто-нибудь другой выставил – Франц, например? То, что произошло вечером и ночью, было ему еще не совсем ясно. Не доверяя себе, он позвал хозяйку, эту старую сводню, и стал у нее осторожно допытываться, был ли у него в квартире какой-нибудь скандал. Ну та и пошла: так и надо, говорит, этой Труде, потому что такая уж она была ленивая скотина, даже нижнюю юбку сама себе выгладить не хотела. Как? Труда носила нижние юбки? Этого Рейнхольд уж совсем не любил. Значит, выпроводил он ее самолично. Рейнхольд почувствовал себя на седьмом небе. И тут он вдруг вспомнил все, что было вчера вечером и ночью. Ай да мы, обделали хорошее дельце, получили большое наследство, всадили этого толстого Франца Биберкопфа в грязную историю, будем надеяться, что тот автомобиль задавил его насмерть, и выставили Труду. Черт возьми, вот так баланс!

Ну а что нам теперь предпринять? Прежде всего, как следует прифрантиться к вечеру. Пусть-ка нам скажут теперь слово против шнапса. Я не хотел и не хотел его пробовать, и всякая тому подобная ерунда. А теперь – вон сколько силы он придает и сколько мы через него дел наделали.

В то время как он переодевается, является посланник от Пумса, шепчется, страшно важничает, переминается с ноги на ногу, заявляет – пускай Рейнхольд немедленно зайдет в пивную. Но проходит добрый час, пока наш Рейнхольд выбирается из дому. Сегодня он хочет потрепаться с бабами, а Пумс пускай себе свои «пумсы» выделывает один. Но в пивной у всех поджилки трясутся, подложил им Рейнхольд свинью с этим Биберкопфом! А что, если он остался жив? Всех их выдаст, непременно выдаст. А если убит? О черт, тогда еще хуже, тогда же они совсем засыпались. Они наводят исподволь справки в том доме, где он жил; что-то будет, что-то будет?