Читаем Берлин-Александерплац полностью

Рейнхольд вскинул на Франца глаза — совсем раскис парень, того и гляди слезу пустит.

— В приюте Армии Спасения я был уже два раза, Франц. Говорил я там с одним, пообещал ему встать на путь праведный, держался, пока сил хватало, а потом — опять!

— Да в чем дело-то?

— Ты же знаешь, как быстро мне любая баба надоедает. Какой-нибудь месяц, и кончен бал! Почему, я и сам не знаю. Просто с души воротит. А до этого с ума по ней сходил — поглядел бы ты на меня, хоть в желтый дом сажай. А потом ни черта, с глаз долой, не могу я видеть ее, не могу, приплатил бы, только чтоб ее не видеть.

Удивляется Франц:

— Может, ты и впрямь ненормальный? Погоди-ка…

— Так вот, пошел я как-то в Армию Спасения, все им рассказал, а потом с одним там помолился.

Франц глаза выпучил.

— Что? Молился?

— А что ж делать, когда так погано на душе?

— Черт возьми! Ну и парень! Видали такого?

— И действительно, помогло, месяца на полтора, на два, мысли какие-то другие появились, взял себя в руки — как будто и полегчало.

— Послушай, Рейнхольд, сходил бы ты в клинику, на прием. А то, пожалуй, не следовало тебе сейчас смываться оттуда, из зала? Прошел бы вперед да покаялся. Меня, что ли, постеснялся?

— Нет, нет, я больше не хочу. Больше уж не поможет, и ерунда, чушь все это. И чего мне вперед лезть и молиться, я же ни в бога, ни в черта не верю.

— Это я понимаю. Раз ты не веришь, то оно не поможет. — Франц задумчиво посмотрел на своего приятеля, мрачно уставившегося в пустую чашку. — Чем бы тебе помочь — ума не приложу. Надо обмозговать это дело. Надо бы тебе вкус отбить от баб, да как?

— Вот, например, сейчас меня прямо тошнит от Труды-блондинки. А ведь и пары дней не пройдет, появится на горизонте какая-нибудь Нелли или Густа, или как ее там будут звать; посмотришь тогда на Рейнхольда, как спичка вспыхну! Одно в голове: "Уж эта должна быть моя! Любой ценой!"

— Что ж тебе в них так уж нравится?

— Ты хочешь сказать, чем они меня прельщают? Как тебе объяснить? Ничем особенно. В том-то и штука. Одна, скажем, подстрижена "под мальчика", другая веселая, пошутить любит… Почему они мне нравятся, я и сам никогда не знаю, Франц. Да баба и сама удивляется, когда я вдруг так на нее распалюсь и бросаюсь, как бык на красную тряпку. Спроси любую — хоть Цилли. Ничего не могу с собой поделать, хоть плачь.

Франц смотрит на Рейнхольда во все глаза.

Есть жнец, Смертью зовется он, властью от бога большой наделен. Сегодня свой серп он точит, приготовить для жатвы хочет. Скоро работать он станет, всех нас серпом достанет.

Странный парень! Франц улыбается. А Рейнхольд и не думает улыбаться.

Есть жнец, Смертью зовется он, властью от бога большой наделен. Скоро работать он станет…

И Франц думает: надо, братец, за тебя взяться как следует. Придется тебя разок проучить, чтобы нос не задирал. А вслух говорит:

— Ладно, придумаем что-нибудь, Рейнхольд. Сегодня же расспрошу Цилли.

ПОРАЗМЫСЛИВ, ФРАНЦ ВДРУГ РАЗОМ ОХЛАДЕЛ К ТОРГОВЛЕ ЖИВЫМ ТОВАРОМ. ЭТО ДЕЛО НЕ ДЛЯ НЕГО!

— Цилли, погоди на колени садиться. И не бей меня с места в карьер. Ведь ты моя кисанька. Ну-ка, угадай, с кем я только что виделся?

— И знать не желаю.

— Цыпочка моя, пупсик, ну, угадай, ну? С Рейнхольдом!

Тут Цилли начинает злиться. Почему бы это?

— С Рейнхольдом? Вот как? Что же он рассказывал?

— Да много чего.

— Вот как? А ты и уши развесил, веришь всему?

— Да нет же, нет, детка.

— Ладно, тогда я ухожу. Ждешь его здесь битых три часа, а он шляется черт знает где, да еще мне об этом рассказывать собирается!

Какая муха ее укусила?

— Да нет же. Это ты, детка, должна мне кое-что рассказать!

— О чем? Ничего не понимаю!

И поехала, и поехала. Цилли, эта маленькая чернушка, вошла в раж, временами у нее от злости даже дух захватывало. А Франц ее знай тискает и целует, уж больно хороша она в гневе — раскраснелась вся, пылает, этакая птичка с яркими перышками, а как начала вспоминать все по порядку, еще и расплакалась.

— Так вот, Рейнхольд этот, он женщине не друг, не любовник и не кот даже. Вообще он не мужчина, а сволочь! Прыгает воробышком по улице, чирик-чирик — то одну клюнет, то другую. О чем могут кой-что порассказать тебе десятки женщин. Уж не думаешь ты, что я была у него первая или даже восьмая? Куда там — сотая, может быть. Да он и сам счет потерял! Сколько у него перебывало. А что он с ними вытворял, Франц, выдай этого бандита, донеси на него — я уж тебя отблагодарю… Да что я, у меня и не осталось ничего, тебе за него и в сыскном заплатят! Посмотришь на него со стороны, как он сидит задумавшись и тянет свой цикорий, бурду эту самую — нипочем не догадаешься, что это за тип. А он посидит, посидит, да вдруг и привяжется к какой-нибудь девчонке.

— Это он все рассказывал!

— Сначала думаешь: что, мол, этому парню надо? Шел бы лучше в ночлежку, проспался бы как следует. А он не отстает, и оказывается, что кавалер он хоть куда, умеет пыль в глаза пустить. Поверишь ли, Франц, его тогда и узнать нельзя! Просто диву даешься: что это с ним сделалось, омолодился по Штейнаху, что ли? А он и так, и сяк, и разговоры, и танцы…

— Что? Рейнхольд танцует?