Читаем Берлин-Александерплац полностью

И верно, в пятницу пришел желанный миг. Густа снова была одна. Стучат. Да, стучат… Она бросилась открывать, второпях даже свет забыла зажечь, сразу почуяла, кто пришел! Так и есть, тот самый, длинный, представительный. Сухо так спросил, дома ли муж, — ему нужно переговорить с ним кое о чем. А сам смотрит холодно, недоверчиво… Густа в ужас пришла: уж не случилось ли чего? Но гость успокаивает ее:

— Нет, нет, разговор будет чисто делового характера.

А потом разговорились — о квартире, об обстановке и что, дескать, под лежачий камень и вода не течет. Они уселись за стол в гостиной, Густа была в восторге, что уговорила его остаться: теперь Пауль уж не посмеет сказать, что она отвадила гостя, она все поддакивала, мол, и она так думает — это уж как ни верти, а под лежачий камень вода не течет! Они обсудили этот вопрос во всех подробностях; по ходу действия выяснилось, что оба могут сослаться на опыт своих родителей и родственников, близких и дальних, в подтверждение того, что под лежачий камень и вода не течет. Не течет — это уж точно, хоть сейчас под присягу, оба они с этим совершенно согласны! Они приводили друг другу пример за примером из своей собственной жизни, из жизни соседей и так увлеклись разговором, что едва опомнились, когда раздался звонок. В комнату вошли двое мужчин, предъявивших удостоверения агентов уголовного розыска, и с ними три страховых агента. Один из агентов уголовного розыска без дальнейших предисловий обратился к гостю, приняв его за Гернера.

— Послушайте, господин Гернер, вы должны нам помочь в этом деле — я имею в виду повторные кражи со взломом на складе, что здесь во дворе. Было бы желательно, чтоб вы приняли участие в особой его охране. Владельцы фирмы, вместе со страховым обществом, не откажутся, конечно, возместить все расходы.

Потолковали они этак минут десять, — жена Гернера все слушала; в двенадцать часов они ушли. После этого хозяйка и гость впали в такое игривое настроение, что в начале второго между ними произошло нечто, о чем ни говорить, ни писать не принято. Потом даже застеснялись, хозяйке-то было уже тридцать пять лет, а молодому человеку — от силы двадцать. Тут дело, собственно, было не только в возрасте или в том, что он ростом 1,85 метра, а она — 1,50, а в том, что вообще такое случилось! Так уж оно вышло, с разговорами этими, с треволнениями, а тут еще дураки сыщики насмешили. В общем-то было вовсе не плохо, только потом как-то конфузно, по крайней мере ей; впрочем, пустяки, бывает! Во всяком случае в два часа, к приходу Гернера, все было уже в наилучшем виде — оба сидели за столом, тихо, мирно, поглядеть — одно умиление. Он и сам тотчас же к ним подсел.

Так просидели они до шести часов, и Гернер с таким же восторгом, как и его жена, слушал, что рассказывал длинный. Даже если в том, что он говорил, была лишь доля правды, приходилось сознаться, что они, друзья его, ребята хоть куда; Гернер только диву давался, какие у нынешних молодых людей разумные взгляды на жизнь. Вот он сам, например, уже немало пожил на свете, а ведь только теперь у него глаза открылись. Когда гость ушел и они стали в девять часов укладываться спать, Гернер заявил, что не понимает, как это такие башковитые ребята не брезгуют его, Гернера, компанией, — уж наверное (и Густа должна это признать) в нем есть что-то такое особенное, и он, стало быть, может пригодиться! Густа не стала спорить, и старик живо улегся и захрапел.

А утром, перед тем как вставать, он сказал жене:

— Знаешь, Густа, пусть я не я буду, если еще раз наймусь к подрядчику на стройку. У меня было собственное дело, пока в трубу не вылетел, так скажи сама, разве это работа для человека, который был сам себе хозяин? К тому же, не успеешь наняться — тебя того и гляди рассчитают, стар стал. Почему бы мне, в самом деле, не поработать налево, фирма богатая, а? Видишь, парни-то какие ловкие? А кто нынче не словчит, тому крышка. Вот я что скажу. А ты как считаешь?

— А я тебе это давно уж говорю.

— То-то же. Мне бы, понимаешь, тоже хотелось пожить по-человечески, не отмораживать ноги на работе.

Густа на радостях обняла его, в порыве благодарности за все блага, которыми он ее наделил и собирался наделить вскорости.

— А знаешь что, старуха? — Тут Гернер ущипнул ее за ногу так, что она взвизгнула. — Ведь у нас для тебя, пожалуй, дело найдется.

— Бог с тобой!

— А я говорю, найдется! Небось скажешь, что можно и без тебя обойтись?

— Конечно! Ведь вас уже пятеро, и все такие сильные мужчины. (Сильные — это уж она сама убедилась…) Я даже постоять покараулить не могу, — продолжала она жалобно, — у меня, сам знаешь, расширение вен на ногах. Куда я гожусь?

— Боишься, Густельхен?

— Боюсь? С чего ты взял? А ты попробуй побегай с расширением вен. Такса кривоногая и та тебя обгонит. А если сцапают меня, то и ты попадешься, потому что я твоя жена.

— А чем я виноват, что ты моя жена? — Он снова с чувством ущипнул ее за ногу.

— Перестань, Пауль. Не возбуждай меня, пожалуйста!

— Нет, ты только подумай, мать, ты же совсем другим человеком станешь, если выберешься из этой плесени.