Читаем Берлин-Александерплац полностью

Об устройстве освещения в мясных лавках. Освещение лавки и витрин должно по возможности гармонировать. Рекомендуется прямой или полурассеянный свет. Вообще же прямой свет целесообразен, потому что хорошо освещает прежде всего прилавок и чурбак, на котором рубят мясо. Искусственный дневной свет для мясных лавок непригоден, ибо мясные продукты при таком освещении теряют свой естественный сочный цвет. Фаршированные ножки. Ножки ошпарить, очистить, разрезать продольно, не снимая кожи, затем наполнить фаршем, перевязать ниткой и варить…

* * *

Послушай, Франц, вот уже две недели сидишь ты безвылазно в своей конуре. Хозяйка скоро выставит тебя вон! Платить ты не платишь, а она сдает комнаты вовсе не ради своего удовольствия. Если ты не возьмешься за ум, придется тебе перебраться в ночлежку. А дальше что? Свою конуру ты не проветриваешь, к парикмахеру не ходишь, оброс густой каштановой щетиной — пятнадцать пфеннигов на бритье мог бы, кажется, наскрести!

БЕСЕДА С ИОВОМ. ДЕЛО ЗА ТОБОЙ, ИОВ. НЕ ХОЧЕШЬ — НЕ НАДО!

Когда Иов лишился всего, чего может лишиться человек, ни больше и ни меньше, он лежал на огороде.

— Иов, лежишь ты на огороде, у собачьей будки, как раз на таком расстоянии от нее, что сторожевой пес не может до тебя дотянуться. Слышишь, как он щелкает зубами? Пес лает, как только заслышит шаги. Когда ты поворачиваешься, хочешь приподняться он рычит, бросается вперед, рвется на цепи, скачет, брызжет слюной, захлебывается лаем.

Иов, а ведь это — дворец, и сады, и поля, которые когда-то принадлежали тебе. Ты и не знаешь, наверно, что твоим был этот пес и огород, куда тебя теперь бросили; никогда не видел ты и коз, которых теперь по утрам гонят мимо тебя? Они на ходу щиплют траву, пережевывают, уплетают за обе щеки. И они принадлежали тебе…

Иов, теперь ты всего лишился. Ночевать тебе позволено в старом сарае. Все боятся твоей проказы. Бывало, радостный, ты объезжал верхом свои владения, и люди толпились вокруг тебя. Теперь у тебя деревянный забор перед носом, забор, по которому ползут улитки. Ты познакомился ближе и с дождевыми червями. Это — единственные живые существа, которые не боятся тебя.

Изъеденные проказой глаза ты, горемыка, живое гноище, открываешь лишь изредка.

Что мучит тебя больше всего, Иов? Что потерял ты сыновей и дочерей, что нет у тебя теперь ничего, что мерзнешь ты по ночам? Что у тебя язвы в горле, в носу? Что, Иов?

— Кто это спрашивает меня?

— Я только голос.

— Нет голоса без горла.

— Значит, ты думаешь, что я человек?

— Да, и потому не хочу тебя видеть. Уходи.

— Я только голос, Иов, открой глаза пошире, и ты все равно не увидишь меня.

— Ах, значит, это бред! Моя бедная голова, теперь я схожу с ума, у меня отнимают даже мои мысли.

— А хоть бы и так, разве тебе их жалко?

— Но я не хочу.

— А ведь все страдание твое в мыслях. И ты не хочешь их лишиться?

— Не спрашивай, уходи!

— Я и не собираюсь их у тебя отнимать. Я хочу только знать, что тебя больше всего мучает?

— Никому нет до этого дела.

— Никому, кроме тебя? Никому?

— Да, да! И тебе тоже!

Пес лает, рычит, щелкает зубами. Немного времени прошло, и вновь раздался тот же голос…

— Сыновей ли ты оплакиваешь?

— За меня никому не придется молиться, когда я умру. Я отрава для земли. Все плюют мне вслед. Иова надо забыть.

— Быть может, дочерей?

— Дочери — увы! Они тоже умерли. И я завидую им. А были красавицы. Они подарили бы мне внуков, но их похитила смерть. Они погибали одна за другой, словно бог, схватив их за волосы, поднимал и бросал вниз, в пропасть.

— Иов, ты не можешь открыть глаза, они гноятся, слиплись. Ты жалуешься и горюешь, потому что лежишь в огороде, собачья будка да болезнь — все, что тебе осталось.

— Голос, голос, откуда ты?

— Не пойму, чего ты убиваешься!

— Ох, ох.

— Ты стонешь, и сам не знаешь почему, Иов.

— У меня…

— Что у тебя?

— У меня нет сил. Вот в чем дело.

— А ты бы хотел, чтобы вернулись они?

— Нет сил надеяться, нет желаний. У меня нет зубов. Я дрябл, и стыдно мне.

— Значит, у тебя нет сил?

— Да, это так.

— Вот видишь, ты сам это знаешь. И это страшнее всего!

— Да, у меня это на лбу написано. Боже, какая я тряпка!

— Вот это, Иов, и есть то, от чего ты больше всего страдаешь. Ты не хочешь быть слабым, хочешь бороться. Если не бороться, то лучше уж прогнить насквозь, разума лишиться, лишиться мыслей и стать безмозглым скотом. Пожелай чего-нибудь!

— Ты меня уж так много спрашивал, голос, теперь я верю, что ты имеешь на это право. Исцели меня! Если можешь… Сатана ли, или бог, или ангел, или человек — исцели меня!

— Ты от любого принял бы исцеление?

— Исцели меня!

— Иов, подумай хорошенько, ты ведь не видишь меня. Если ты откроешь глаза, ты, быть может, испугаешься меня. Быть может, я заставлю тебя заплатить за исцеление страшной ценой.

— Это мы увидим. Ведь, судя по твоим словам, ты не шутишь.

— А если я сатана, дух зла?

— Исцели меня!

— Я — сатана.

— Исцели меня!

Тогда голос отступил, стал слабее, умолк. Пес залаял. Иов в страхе прислушался: умолк! где ты? Хочу исцеления или смерти! Он визгливо закричал. Наступила страшная ночь, и снова раздался голос: